Арвары. Книга 2. Магический кристалл

И потом, карабкаясь в гору, с ленивой, тупой задумчивостью тщательно пережевывали ветки, роняя зеленую, липкую слюну. Пестро разукрашенным седокам на их спинах разумнее было бы спешиться и пройти особо крутые участки или вовсе оставить верблюдов на травянистых уступах, однако они ни на минуту не покинули седел, с равнодушием смертников раскачиваясь над пропастью.

Вынужденный блюсти обычай Артаванской царевны, Юлий со свитой следовали за ней на почтительном расстоянии, взяв коней в повод, ибо подъемы, по которым верблюды ползли на животах, альпийская горная лошадь могла преодолеть лишь с ходу и тогда император оказался бы слишком близок к каравану. Снова сесть в седло Юлий смог только неподалеку от каменоломни, когда тропа превратилась в вырубленную на склоне лестницу и приученные к дворцовым ступеням кони пошли неторопким, грациозным шагом.

Свита растянулась, и когда император с консулом и целерами уже въехали во владения грека Минора, хвост ее все еще карабкался у альпийских лужков, а матроны с префектом города и понтификом отстали и вовсе где-то на границе лесов. Но люди продолжали идти вперед. Желание зреть чудо способно поднять человека на любую гору, заставив даже ползти по-верблюжьи, однако многих из окружения императора вела иная сила — боязнь выпасть из числа приближенных, и потому никто не захотел остаться внизу, средь виноградников и тенистых оливковых рощ. И нельзя сказать, что эта приземленная сила была менее целеустремленной и хоть в чем-то уступала возвышенной: кто уже не мог передвигаться и падал чуть ли не замертво, все равно тянул руки вверх, и еще долго горные склоны оглашали вопли, напоминающие дурной крик растревоженного свадебной игрой бактриана.

Владелец каменоломни, плебей, не чаявший когда-либо хоть издали взглянуть на императора, предстал перед ним с достоинством истинного патриция, однако в глазах его сквозило сомнение в надежности вдруг свалившегося счастья. Он не верил, что все это происходит с ним, ибо человеку, привыкшему воспринимать реальность в виде тяжелой глыбы отколотого от горы камня, трудно осознавать ее в иной, кажущейся сном форме. Он боялся очнуться от этого сна и в то же время боялся разочарования, а потому, ничуть не стесняясь высочайших гостей, несдержанно смеялся над собой, словно ему щекотали впалые бока.

Чувства несчастного плебея были знакомы императору. Пожалуй, то же самое он испытывал, стоя у Эсквилинских ворот в ночь переворота: близкий к умопомрачению, он старался изображать достоинство кандидата на престол, но неуместный смех так разбирал его, что отвернувшись, Юлий будто бы простудно кашлял после сырой темницы, а на самом деле смеялся, мысленно вопрошая: «О, боги! Неужели это все со мной?..