Час шестый

Фокич глубоко спал на широкой лавке под шубой. Под головой торчала единственная в доме пропахшая табаком пуховая подушка. Митька погасил увернутую лампу и на цыпочках подался на сенную поветь к братану. В Шибанихе пели вторые голосистые петухи.

В шестом часу, как раз в тот момент, когда отгорланили петухи и когда солнышко оторвалось от горизонта, в Шибанихе раздался резкий звонкий удар по металлу. Он отдаленно напоминал звон средней величины колокола. Но это звенел не колокол, а обычный плужный отвал, висевший на веревке, привязанной другим концом к нижней ветке березы.

После первого удара на какое-то время утренняя тишина снова обволокла спящую деревню. И вдруг послышались удары частые, требовательные. Зуб от бороны лупил и лупил в руке Евграфа по звенящей стали плужного отвала."

"Председатель колотил по отвалу до тех пор, пока не заблеяла и не поперхнулась от жадно схваченного травяного клочка первая выпущенная овца. Следом за овцой, подобно рыбацкой лодке, лениво и торжественно выплыла из климовского двора красно-пестрая корова. Тогда из ворот клюшинского подворья с куском пирога в зубах и выскочил Гуря-пастух.

Поспешно ударил он в свою деревянную барабанку. В зубах пирожный кусок, в обеих руках сухие березовые колотавки. Гуря барабанил с куском пирога во рту. Евграф сунул железный зуб в березовое дупло и едва удержал смех внутри себя:

— Гляди, Гуря, не подавись! Ты прожуй, прожуй сперва…

Гуря перестал барабанить, сунул колотавки в холщовую, вроде бы школьную сумку и взял в руку недоеденный кусок пирога.

— Не подавлюсь я, не подавлюсь, в поскотине и доем пирог-то, больно скусной. Пшеничной, мяконькой. В поскотине и доем…

— Вот, вот, не торопись.

Евграфу не хотелось даже оглядываться на свое новое пристанище, на избенку, доставшуюся ему после тюрьмы. Недавно ворота избенки мазнули дегтем! Опять поставили метку!.. Второй уж раз… И за что только Господь наказывает? Летом Палагия опять с кем-то сгуляла. Бабенки-то все видят, что надо и что не надо. Народ бает, что сблудил Микуленок, когда была матросская сварьба. Ревит девка, а не говорит, с кем. Что толку, если и скажет? Будет все равно второй выблядок… Замуж не выйти. Стегал, стегал по заднице, изувечил бы в горячке, не заступись Марья, жена.

Потатчица! Обе ревели в голос. Да ведь и самому жалко… Родная кровь…

Евграф угрюмо пошел в контору, вернее, в свою же зимовку. На воротах конторы все еще был заметен поставленный кем-то дегтярный крест. Чем только не смывала Палашка эти черные дегтярные знаки! И с дресвой-то шаркала, и с теплым щелоком… Скоблила и вострым лучевником, все зря. «Один выход, ворота навесить другие… — подумал Евграф. — Предрика бы и заставить… Пусть бы он, блядун, и навешивал. Подали на него в суд, ладно и сделали».