Час шестый

Этот зигзаг и во сне всю ночь мучил Алешку. Вера Ивановна не знала, чем подсобить. Сама ходила искать, да разве найдешь? На дороге нет. Он, может, отвинтился в земле, когда боронили полосы. Ищи — свищи! Председатель посылал Алешку искать второй раз и заявил: «Пока не найдешь, в деревню не приходи!»"

"Алешка Пачин, неразлучный с Серегой, искал зуб дотемна, а сегодня ходил по пятам Евграфа. Ходил и канючил:

— Божат, мы не наши! Божатко, нам удить идти! Я больше не буду зубья терять! Я не виноват, что он был худо привинчен…

— Кыш! Пусть Серега без тебя на омут идет. А ты ищи зуб! Где потерял, там и ищи!

— Пусти ты их, Анфимович, на слободу-то, — вступился за ребят Киндя.

 — Явен грех малу вину творит. У меня в подвале вроде есть какой-то зуб. Я тебе принесу!

— Божатко, отпусти рыбу удить… — хныкал ободренный Киндей Алешка.

Председатель смягчился, когда подошли к березе с плужным отвалом:

— Ладно, дам вам зуб взаймы! Идите на реку оба. — Евграф отзвонил на отвале вторую побудку старым, без гайки, зубом и не стал класть железяку в березовое дупло. Подал ее Алешке. — Снеси покамест домой! Потом привинтим.

Бегите удить!

Ребятишки схватили зуб и нечередом понеслись в баню за удами.

— Вишь, мужики будут, добытчики! А мои девки спят. И женка только что печь затапливает. Ты, Анфимович, постой тут, я скоро…

Киндя Судейкин ушел в дом, изнутри открыл двор с Уркагановым стойлом. Жеребец, привязанный к железному крюку, сдержанно заржал, заперетаптывался.

— Стой, стой по-людски! Не пляши. — Киндя бросил в ясли охапку завядшего клевера и разнуздал жеребца. — Как бы язык не куснул… А что, Евграф Анфимович, за жеребенка-то колхозу дадут? Ведь он нам и самим нужон! Посулил Ворошилов чего или шиш с маслом? Может, медаль, а то целый трактор пришел из Москвы-то.

Тамо железа-то много.

Евграф подумал про «шиш с маслом» и промолчал. Он все еще дивился, откуда появилось такое жеребячье имечко — Уркаган и кто виноват, что жеребца вытребовали в Москву. Микуленок, что ли? Гордость за родную деревню Шибаниху пересилила в душе Евграфа все остальные чувства.

Судьба жеребца решалась еще до Евграфа при Митьке Куземкине. Когда ожеребилась новожиловская кобыла, никто не думал, как бы назвать жеребенка. Теперь на всех взрослых лошадей в колхозе были заведены паспорта.

Нарком Ворошилов приказал поставить на учет каждую лошадь. Из района приезжала спецкомиссия. Всех коней осматривали как новобранцев, мерили рост по холке, проверяли зубы, отмечали болячки, клички и выписывали на каждую паспорт. Потому Куземкин долго и думал, как назвать жеребчика от новожиловской лошади. Где он слыхал это слово: уркаган? Бог весть! Кличку надо было давать по первой букве материнского имени, но на ту букву ничего Митьке не подвернулось.