Чего хотят…

 — Там за дверью люди готовы стены ломать, потому что ты им небезразличен, а ты отворачиваешься от них. Ну что такого произошло, что ты уже готов стать затворником?

— Что произошло?! — Парень глянул на меня, в его глазах блеснули злые слезы. — А произошло то, что я обманщик, пидорас, извращенец и меня надо держать подальше от нормальных людей! А лучше вообще пристрелить.

— Это тебе Женя сказал? — прошептал я. У меня внутри все похолодело.

Валера отвернулся, вытирая щеку кулаком. Потом рвано вдохнул, сжимая плечи.

— Я знаю, что это так, знаю… И я сам во всем виноват, какой же идиот! О чем я вообще тогда думал? Что кому-то могу понравиться, что кто-то может полюбить меня таким, какой я на самом деле?

— Ну, — осторожно начал я, — ты, конечно, поступил не совсем правильно, начав с обмана.

Но и Жене не стоило так говорить, это очень жестоко. Как это вообще произошло?

— Ты правда хочешь знать? — Бартович нервно кусал губы.

— Если не хочешь, то не рассказывай, — пожал плечами я, приземляясь на мягкий пуфик у зеркала и делая самое безразличное выражение лица.

— Да пожалуйста, — по-турецки сел на кровать Валера. — Тут и рассказывать нечего. Пошли мы в тот день в парк, как и договаривались. Тогда я уже точно решил все ему рассказать. Но сначала хотел Жеку… подготовить, что ли. Так что сначала как бы невзначай спросил у него, как он относится к геям. Раньше мы никогда не заговаривали на эту тему, поэтому я даже не знал, что от него ожидать. А он только брезгливо поморщился и сказал, что этих ненормальных вообще надо массово уничтожать, что они портят все человечество. И у меня внутри словно что-то оборвалось.

Уже тогда в моей душе поселилось предчувствие, что это конец. Но я отбросил эту мысль, потому что во мне все еще теплилась эта чертова надежда! Ладно, опустим подробности. Я Жеке все рассказал. И он отшатнулся от меня, как от прокаженного, а потом высказал все это, развернулся и ушел. Самое обидное, что я все прекрасно понимаю и сам бы не простил обмана. Но просто мне показалось… что между нами что-то было. Для меня это не было игрой.

Валера замолчал. В его глазах уже не было слез, только какая-то пустота.

«Для меня это не было игрой». От этой мысли у меня почему-то ощутимо кольнуло в груди. И я почувствовал это. Ведь тоже… не совсем нормальный. И если бы мне сказал что-то подобное человек, с которым я хорошо общался, к которому испытывал определенную симпатию… Это гребаное слово «пидорас», оно режет как лезвие. Звучит словно приговор, как поганое клеймо.

— Что с тобой? — Валера заметил, как я сжался.

— Ничего. Просто хочу, чтобы ты знал, что я тебя понимаю.