Человек в чужой форме

Чтобы и все вокруг получили условия и инструменты для того, чтобы таким же образом трудиться.

— Вы очень внимательны. Въедливы.

— Вы хотели сказать: лезете не в свое дело?

— Нечто в этом роде.

— Говорите прямо, со мной-то чего церемониться, — улыбаясь, посоветовал он, — и вам проще, чтобы потом не путаться.

— Вы что, никогда не врете? — прямо спросила Вера.

— Вру, — признался Кузнецов, — и куда чаще, чем вы думаете. Но не вам. С вами как-то очень свободно, уютно, что ли. Хочется быть откровенным.

— Раз так, то тогда почему вы не смотрите прямо? — задорно спросила Гладкова и тотчас, спохватившись, прикусила язык.

Он глянул, как предписано, невозмутимо, без тени насмешки и сомнений. Вера Вячеславовна вспыхнула, опустила ресницы.

— Вы очень красивая, — объяснил Кузнецов серьезно, — и взгляд у вас как алмаз, глаза такие чистые, острые. Неловко. Извините, если что не то сказал.

Она нарочито холодно ответствовала:

— Что вы, Максим Максимович, напротив, всегда рада вас выслушать.

Кузнецов оглядел зал — быстро, внимательно и незаметно.

— В таком случае предлагаю немедленно ретироваться, сейчас самое время.

— Такси вызвать…

— Ни в коем случае. Я отвезу.

…В коробочке, врученной Вере Вячеславовне, оказалось нечто невообразимое: флакон невиданных ранее духов. Малахитовая коробка с черно-золотой виньеткой.

«Пиковая дама». Что-то новое». — Гладкова-старшая с наслаждением нанесла на запястье каплю. Почему-то ей, женщине крайне щепетильной, и в голову не пришла мысль о том, чтобы вернуть подарок, так деликатно и необидно он преподнесен. И, конечно, аромат невероятный. Притягательный, густой, пряный, но при том такой ненавязчивый.

«Да, одного совершенно не понимаю: когда это он умудрился упаковать гостинцы? Оля, бедненькая, как порадовалась. А ведь маме-ехидне даже в голову не пришло прихватить что-то ребенку, — улыбаясь, думала Вера Вячеславовна, уже в кровати, — и, главное, быстро, незаметно. Воспитанный человек, внимательный и чуткий… уж не чета Сергею».

Улыбка тотчас померкла, настроение испортилось, и даже сказочный аромат перестал источать надежду, восторг и взлет и начал попахивать исключительно темной стороной карточной игры, то есть полной безнадежностью, отчаянием и падением.

«Каким идиотом, каким чурбаном бесчувственным надо быть, чтобы вести себя подобным образом?! Не прийти, не объясниться, как положено, а просто пропасть. Трус. Трус и дурак»."

"На самом-то деле упомянутый трус и дурак решился и пришел, чтобы объясниться. Ждал и мерз, хоронясь на лавочке за деревьями, не спуская глаз с подъезда. Однако после увиденного сник еще больше, гвоздички свои убогие, с таким трудом отысканные и купленные, отшвырнул и уполз в свою берлогу: переживать собственное ничтожество.