Черный меч царя Кощея

А что? Пойду к Кощею, обчихаю ему весь дом и до икоты напугаю вирусами!

Митя тоже встал, хоть и зевал так, словно в цирке выступать собрался дублёром льва. Ну помните, когда дрессировщик суёт ему свою лысую голову в пасть, а бедный лев аж жмурится от брезгливости…

Я с огромным трудом удержался от ответного зевания, как вы знаете, это заразно.

— Мить, а чего тишина такая?

— Ну… рассвет. Кому орать-то?

— Я имею в виду, что даже птицы не поют. Это подозрительно, не находишь?

— Ох, Никита Иванович, всё-то у вас подозрительно, — сокрушённо помотал башкой серый волк. — А вот я так слышу шум всякий!

— Где?

— Да у нас за спиною, — не оборачиваясь, подтвердил он. — Вроде как железо бряцает, зубы скрипят и вполголоса раздаётся что-то на шамаханском.

— Ты уверен? — вздрогнул я.

Митяй покосился на меня, стряхнул последние остатки сна и осторожно кивнул. Мы, не сговариваясь, обернулись. Мама родная…

Во-первых, печка уже привезла нас на Лысую гору. Во-вторых, даже не подумала предупредить, что мы прибыли и нас встречают. Но хуже всего, что буквально в трёх шагах от нас тихо рычала от ярости свора шамаханцев.

Оказывается, Емелина печка не просто привезла нас на Лысую гору, но ещё и встала лоб в лоб с новыми чугунными воротами с кованым готическим узором, напрочь закупорив как нам вход, так и им выход.

— И чё теперь? — философски вопросил серый волк, покачивая хвостом направо-налево. — Ежели вперёд пойдём, сами к шамаханам въедем, ежели назад сдадим, они на нас толпой навалятся. Как это бишь называется-то? Патовая ситуация?

— Как-то так, — зевая, согласился я. — Но знаешь, по-моему, на данный момент это не наша проблема. Подождём, что скажет хозяин дома.

В тот же момент мимо моего уха просвистела стрела. Мы оба, не дожидаясь худшего, спрыгнули вниз, прячась за печку.

— Через решётку стрелять навострились, суслики узкоглазые, — прорычал Митяй, возбуждённо потирая лапы. — Ну всё, вы нарвались, не говорите потом, что это я первым начал…

Прямо на моих глазах он сунул лапу куда-то вниз, под печку, выдвинул шатающийся кирпич и достал из-под него спрятанную бутылку самогона."

"— Прощения просим, Никита Иванович, отец родной, а тока коли б я вам всегда всю правду рассказывал, то и двух денёчков отделение наше не простояло бы. А ежели где и соврал, так за-ради блага дела! Вот как и сейчас…

Он обернул бутыль какой-то грязной тряпицей, выскочил вперёд, сунул её в печь и, как только тряпка вспыхнула с краю, храбро зашвырнул бутыль прямо под ворота. Семидесятиградусный сельский самогон с постоялого двора взорвался противотанковой гранатой!

Пол за воротами вспыхнул весёлым синим пламенем, а шамаханы во всём своём живописно-меховом тряпье в считаные секунды превратились в хаотично бегающие факелы.