Дети белой богини

Крушил, убивал. Вот и сейчас... Он же у тебя в руках! Рисунок! Но Ника... Я избавил ее от тебя! Ты слышишь? Навсегда!

-  Значит, все-таки сделал... Не прощу... Никогда... - скрипнул зубами Герман. Лицо у него стало страшное, как тогда, когда целился в Павно-ва. - Если бы я знал, что до этого дойдет, я бы...

В конце длинной прямой вдруг показались яркие огни. Свет автомобильных фар. Машина. Он не слышал, как она ехала по Долине Бедных, а Герман, должно быть, слышал. Потому и огля­дывался все время. Огни приближались.

- Не вздумай убежать, - предупредил он. -И не вздумай достать из кармана нож.

- Какой нож?

- Тот самый. Он у тебя в кармане, я знаю. Под­ними руки."

"Машина подъезжала все ближе, и он с удив­лением понял, что это милицейский «уазик». Свои. Кто же вызвал милицию? Неужели Веро­ника? Аи да умница! Ждала его, ждала, а потом выглянула в окно. И увидев, как он держит на прицеле Германа, вызвала милицию.

- Ну, вот теперь все, - вздохнул он с облегче­нием.

- Вот теперь все, — откликнулся Герман. — По­ложи пистолет на землю, Саша. Тебя сейчас от­везут в больницу. Давай по-хорошему. Положи пи­столет. Ну, давай.

- В больницу? В какую еще больницу?

- Ты болен. Уже давно.

-Это ты болен!

- Давай, Саша. Ты же не хочешь, чтобы по­гибли еще люди.

- Еще? Люди? Какие люди?

- Ты же давно все понял.

- Что я понял?

- Ты убил свою жену.

-Нет...

Пистолет в его руке дрогнул. Словно почув­ствовав это, Герман отбросил плакат, кинулся впе­ред и сжал его, словно железными тисками. Вы­бежавшие из машины мужчины, стали помогать Горанину. Завьялов не сопротивлялся и боли не чувствовал. Словно омертвело все - и тело, и душа. Когда на его руках защелкнулись наручни­ки, Горанин устало сказал:

- В машину его. Сейчас «скорая» подъедет. Я думаю, надо сразу в больницу. Он не в себе. Толь­ко что убил женщину.

Ему вдруг показалось, что Герман заплакал. Молча, зло. Только широкие плечи еле заметно вздрагивали.

Внезапно распахнулась калитка, выскочила растрепанная Вероника в накинутой на плечи ко­роткой дубленке, закричала:

- Саша! Герман, что это?! Герман! И побежала к «уазику».

Герман перехватил ее, рванул на себя:

- Ника, Ника... Ты жива! Неужели бывает, а? Неужели?

Завьялов не хотел на это смотреть. Счастли­вый конец. Но для кого-то это конец несчастный.

Когда подъехала «скорая», он уже понял, что слу­чилось. Не понимал только - как. Как он мог все­го этого не знать!

- Неужели бывает? А? Неужели бывает? - как заведенный повторял Герман, прижимая к себе Веронику.

День седьмой

Очнувшись, Завьялов не понял, где он. Было странное ощущение, будто тело выпотрошили, вынули из него внутренности и оставили одну только оболочку. Но воздушный шарик, которым он стал, почему-то не мог улететь. Веревочку дер­жали крепко.