Дети белой богини

Чем же им пригрозил Горанин? И как узнал, что он тут, со своим коварным вопросом об ору­дии убийства? Ба! Да Елена Ивановна сама позво­нила Горанину! И Герман Георгиевич пригласил к аппарату врача. Сделал выговор, приказал - лиш­него не болтай. Ломик же улетел в открытое окно. Потому что не от вида крови Германа замутило. Нет. От страха. Потом Горанин нашел повод вый­ти из здания. Пока опергруппа работала в кабине­те старшей сестры, он преспокойно подобрал ло­мик и отнес... Куда? Через дорогу - несколько не­достроенных гаражей. Стоят так уже второй год. Хозяева либо разорились, либо сели, а покупате­лей все никак не найдут.

Герману ничего не сто­ило перейти через дорогу и спрятать ломик в од­ном из гаражей. Чем он рисковал? Да ничем! Все были в здании больницы. Утро, сумерки. Дождь...

- Вы, наконец, выйдете или нет?!

- Вот так со мной и надо разговаривать. Чет­ко, громко. Теперь я услышал.

- Да вы-ы-ы...- взвилась старшая.

- Лена, не надо, - тронул ее за руку Михаил Сергеевич.

- Как мне это надоело! Сначала его жена, те­перь он! Да когда я, в конце концов, смогу жить спокойно?! Когда-а?!

В гардеробе, где брал пальто, старушка сочув­ственно заметила:

- Знать, не вовремя ты, сынок.

Помешал. Ишь, раскричалась! Ни стыда у ней нет, ни совести. Раньше хоть стеснялись, а теперь и днем запира­ются. Все ить знают. У-y-yL. - И сухонькая ста­рушка со вкусом выговорила нецензурное слово.

Странно, но его это не покоробило...

...Один вопрос оставался открытым: как кур­тка и ломик попали в сарай Павновых. Неужели Герман ночью взломал сарай, чтобы подбросить улики? На замке нет царапин. Если сарай вскры­вали, то действовал профессионал.

И тут он впервые вспомнил тот апрельский вечер, когда в него стреляли.

Сердце тревожно заныло. Герман, Герман, в какие же игры ты иг­раешь?

ПОЛНОЛУНИЕ

День первый

Убедившись в причастности Германа к убийству Маши, Завьялов почувствовал себя странно. Ему вдруг стало неловко. Да-да! Имен­но неловко! Словно не в убийстве заподозрил друга, а поймал за руку в тот момент, когда он залез в чужой карман. Будь это человек посторон­ний, закричал бы сразу: «Стой! Я все вижу! Все знаю! Я всем расскажу!» Оказалось, что это не так-то просто. Для близких людей всегда ищешь оправдание, какие бы отвратительные поступки они не совершили.

Он пытался объяснить, поче­му Герман так поступил. Почему спрятал орудие убийства, а потом подбросил его Павнову вместе с курткой. Хотел раскрыть громкое убийство и сделать карьеру? Наверное так, и никак иначе. Герман был в ту ночь дома, в коттедже. Спал. Причем не один. И вновь возник вопрос о ночевав­шей в коттедже женщине. Кто она? Вероника? Вполне возможно. Надо бы с ней поговорить. Но к дочери мэра не подобраться. К домашнему те­лефону она не подходит. Есть мобильный...