Детские странствия

Он позвал меня к себе в избу, посадил за стол и стал важно поучать:

- Пастушество, Васька, дело не плевое. Без понятия браться за него нельзя. Утречком, прежде чем выгнать скотину в лес, надо ее сосчитать. А потом гляди в оба, чтобы она, подлая, не пролезла в изгородь на полосу! А то попробует вкусного хлеба и станет блудить да за собой других овец тащить, и получишь ты от хозяина большое неудовольствие себе.

Наступил мой первый пастушеский день. Накануне я забегался с ребятами и поздно лег спать. На рассвете сквозь крепкий сон до меня донесся звук рожка, а потом голос матери:

- Вставай, Вася, коровий пастух уже ушел.

Не хочется вставать, но мать расталкивает меня и говорит:

- Пора, Вася, гнать овец.

До чего же сладок сон! Поднимешь голову и не удержишь ее, но мать будит все настойчивее:

- Плесни, Вася, водички в лицо, и сон пройдет. Вот и встал уже и умылся, а сон все не проходит.

- Помнишь, к кому кушать-то идти? - спрашивает мать, и тут до сознания моего сразу доходит, что я пастушок, что с сегодняшнего дня буду кормиться не дома, а у чужих людей, по очереди ходить то к одной, то к другой хозяйке; и одежду буду носить уже не свою, а чужую, тоже по очереди; свой только березовый кошель за плечами да березовый прут в руке.

Чем-то сегодня накормит очередная хозяйка? Хорошо бы, дала каши с молоком!

Первая хозяйка, к которой я пришел кормиться, оказалась сердитой.

- Жри скорее! - сказала она, показывая на стол.

Какая уж тут каша! Холодная, сваренная вчера картошка, кусок хлеба, луковица и несколько соленых белянок.

Пока я завтракал, хозяйка сбегала куда-то и, вернувшись, кинула мне рваную домотканую рубаху и штаны. Видно, пролежали они зиму в сарае и, когда я сниму их, будут там лежать до следующей очереди. Для своего парня уже не годны, а пастушку сгодятся.

Для первого раза все хозяйки сами выгнали своих барашков, овечек и ягняток, и от каждой я должен был выслушать наставление, как пасти и как беречь их.

- Ладно, чего уж там, знаю! - досадливо отмахивался я от баб, своими наставлениями мешавших мне считать скотину.

Я считал, сбивался и снова пересчитывал, а бабы ругали меня за то, что я их не слушаю, боялись, что неопытный пастушок вечером недосчитается скотины.

Гоня стадо по знакомой дороге, мимо Бабиной горы и дальше, среди огороженных изгородью полей Путнего, Нового и Дальнего, с березовым кошелем за плечами и с длинным березовым прутом в руке, я чувствовал себя заправским пастухом.

За изгородью не зеленели еще хлеба, не соблазняли овец, и они торопились по дороге к своему пастбищу, начинавшемуся за горой Горб."

"Невысокая гора этот Горб, но с нее далеко видно.