Дневник моего исчезновения

Там сказали, что у меня легкое сотрясение мозга и что мне лучше отдохнуть в ближайшие дни. На рану на щеке врач наложил три шва, но заверил, что через пару недель все пройдет.

Я не стал говорить, что предпочел бы, чтобы шрам остался навсегда, как важное доказательство того, что я сделал ради Ханне.

Я хотел бы каждый раз, смотрясь в зеркало, видеть этот шрам, напоминающий о произошедшем.

Ханне тоже отвезли в больницу, но ей швы не понадобились. Думаю, кто-то из полицейских потом отвез ее обратно к Берит.

А что сталось с Магнусом и Маргаретой, я не знаю.

– Давай ты еще раз расскажешь мне все, а потом я отвезу тебя домой, окей? – начинает Манфред.

– Окей.

– Ты встретил Ханне в лесу в тот вечер, когда ее нашли?

– Ага, в субботу.

– В субботу второго декабря, – уточняет Манфред, проводя рукой по скрипучей щетине.

– Наверно. Я не смотрел дату.

– И при встрече она сказала, что Магнус или Маргарета навредили Петеру?

Я обдумываю вопрос.

Я решил не упоминать дневник. Ханне не хотела бы, чтобы Манфред и другие полицейские узнали, как сильно она больна или как грустно ей было, хотя в дневнике и много другой важной информации.

Но теперь Маргарета и Магнус задержаны. Полицейские обнаружили ужасный подвал-темницу и замороженное тело Петера. А автомобиль Петера стоял в сарае Маргареты. Дневник Ханне полиции уже не пригодится. У них есть все улики.

– Так она и сказала, – говорю я.

Манфред кивает и делает пометки в блокноте.

– И она сказала, что Магнус держит женщину в подвале.

Я киваю.

Магнус откладывает ручку и растирает виски. У него огромные ручищи. Папа такие руки называет лопатами.

Манфред кладет руки-лопаты на стол и строго смотрит на меня, отчего я начинаю нервничать. Так смотрит на меня папа перед тем, как устроить выговор.

– Я должен тебя спросить, – говорит он.

Я киваю, зная, что сейчас последует. Всю дорогу из больницы я крутил и вертел этот вопрос в голове, как кубик Рубика.

– Почему ты никому не рассказал? Ты же понимал, что это важно. Что Маргарета и Магнус причастны к серьезному преступлению.

Манфред смотрит на меня.

– Правду, Джейк, – настаивает он. – Ты должен сказать мне правду. Что тут такого сложного?

Я не отвечаю.

Я смотрю на поцарапанный стол. На сотни царапин, оставленных людьми, сидевшими за ним, – мужчинами, женщинами, может, даже детьми.

Но они были не такие, как я.

Не противоестественные.

– Я думал, этот полицейский уже мертв, – говорю я и вожу пальцем по царапине.

Манфред вздыхает.

– Да, он наверняка уже был мертв. Но все равно. Ты не мог этого знать, разве нет?

– Не мог.

– Так почему ты ничего не сказал, Джейк? Почему? Я думаю, ты знаешь больше, чем говоришь. И, думаю, ты рассказал другому человеку. Который вызвал полицию.