Дневник моего исчезновения

Я дрожу, но не от холода, потому что сижу в куртке и потому что меня обдувает теплым воздухом от включенного Манфредом обогревателя.

– Джейк?

Я медленно качаю головой. Хочу ответить, но слова застревают в горле, отказываются выходить наружу. Словно вся моя сила и решимость рухнули вниз со скалы вместе с Маргаретой.

Манфред снова вздыхает. Встает, идет к стене и возвращается с небольшой бумажной коробочкой. Тяжело плюхнувшись обратно, ставит коробочку на стол.

Она коричневая, десять сантиметров длиной и пять сантиметров шириной.

Не отрывая от меня взгляда, он открывает коробку и одной рукой выуживает из нее прозрачный пластиковый пакетик. Кладет перед собой на стол.

Я нагибаюсь, чтобы лучше рассмотреть.

На первый взгляд, пакетик пустой, но, приглядевшись, замечаю ее.

Маленькая золотая пайетка поблескивает внутри.

– Джейк? – в голосе Манфреда нет злости, он звучит умоляюще.

Я зажмуриваюсь, не хочу видеть блестку. Но я не могу остановить картины перед глазами: блестящее платье, помаду, Ханне, всю мокрую и в ссадинах на коленях между кустами. Я словно переместился в прошлое и стою в лесу, вдыхая запах мокрой земли и пожухлой листвы, а дождь капает мне на лицо. Я снова вижу Ханне перед собой. Но теперь она выглядит по-другому, улыбается мне и протягивает руку.

«Я спас ее, – думаю я. – Я на самом деле спас ее».

Я смотрю на Манфреда, на его красивый костюм, на ярко-розовый платок. На круглые красные щеки, на усталые глаза.

Сможет ли он меня понять?

– Джейк? – приподнимает он брови.

И мысли снова делают это – улетают прочь, как птицы или бабочки, шепча, что у всех людей есть странности, если присмотреться. Или что не существует ничего больного или здорового. И что нет ничего такого в том, чтобы примерить платье, даже если тебя зовут Джейк, и живешь ты в такой дыре, как Урмберг, и тебя угораздило родиться мальчиком.

Платье – это просто платье. Лоскут ткани, о котором каждый волен думать, что хочет.

Это совсем не то, что убивать.

Это по-настоящему серьезно, потому что смерть – это навсегда.

– Да, это был я, – отвечаю я. – Мне нравится наряжаться в платья. Вы что-то имеете против?

Манфред высаживает меня перед «Самым роскошным домом Урмберга». Прежде чем я успеваю открыть дверцу, он кладет руку мне на плечо.

– Молодец, Джейк, – говорит он. – Ты молодец."

"Только это. Потом он молчит.

Я открываю дверцу и вылезаю из огромного внедорожника. Закидываю рюкзак на плечо, щурюсь от утреннего солнца и иду к дому. Снег скрипит под ботинками, входная дверь распахивается, стоит Манфреду отъехать.

В дверях я вижу папу.

Он делает шаг вниз, в снег, потом еще один, несмотря на босые ноги, и бросается ко мне, хватает меня в охапку и крепко сжимает в объятьях – крепче, чем когда-либо прежде.