Дом в Порубежье

Я решил, что она страдает от голода и долгие и одинокие скитания уже заставили ее расстаться с надеждой."

"А дева все молчала – просто потому что не могла заставить себя заговорить. Разжав левую руку, я поглядел на ладонь, покоившуюся в моей руке. Увидев тонкие и исхудавшие пальцы, я не стал более медлить, а взял на руки мою Единственную и отнес к удобному камню, чтобы она могла опереться спиной, и усадил на землю. Потом я сорвал с себя плащ и укрыл ее, потому что одежду Девы истрепали кусты и она дрожала от холода и от слабости; мою Наани ожидала голодная смерть в горьком одиночестве.

Сняв кисет и ранец, я достал таблетки, положил одну из них в чашку и растворил в воде, которую быстро согрел на горячем камне, оказавшемся возле огненного жерла. Я сам поднес питье к губам Девы, потому что руки ее тряслись и она могла только расплескать пищу.

Выпив отвар, она вновь ощутила слабость и снова принялась всхлипывать, но негромко, меня это не слишком смутило, потому что для слез у нее было много причин.

Тем не менее, чуть раздвинув плащ, я взял ее за руки и стоял перед нею на коленях, касаньем передавая ей мир и покой.

Наконец дрожь утихла, и рыдания прекратились, делу помог и отвар. И вот, я ощутил, что руки ее шевельнулись, отвечая мне мягким пожатием, тем не менее, она все еще прятала глаза и молчала, словно собираясь с силами. Я был счастлив, опасаясь лишь одного – чтобы на нас вдруг не набросилось какое-либо чудовище. Поэтому я непрестанно вслушивался во тьму с незнакомым доселе страхом: ведь моя единственная была рядом со мной, и сердце мое разорвалось бы, случись с ней какая-нибудь беда.

Дева дала мне знак, что хочет подняться, и я встал, чтобы помочь ей.

А она взяла меня за руку, опустилась на колени и поцеловала ее, а потом вновь зарыдала. Я смутился оттого, что позволил ей сделать это. И решив более не допускать ничего подобного, встал перед ней на колени, взял ее руки и поцеловал их – ничего не скрывая, – чтобы она знала все, что было в моем сердце. А она лишь снова заплакала и приникла ко мне… слабая, глубоко растроганная тем, что я прошел ради нее целый мир. Мы не нуждались в словах. Потом я открыл ладони, чтобы она могла утереть слезы руками.

Но она и не отнимала их, так мы стояли на коленях друг перед другом, со слезами на глазах после вековечной разлуки.

И я обнял ее – бережно и осторожно, погладил по голове, называя Мирдат и Наани, и говорил многое, чего не помню теперь, но она часто потом вспоминала эти слова.

Дева притихла в моих руках и казалась довольной, но долго еще всхлипывала, несмотря на мои утешения; она была рада той поддержке, которую я был в силах тогда оказать. Воистину, одинокая, она терпела ужас, горе и страх достаточно долгое время.