Дом в Порубежье

Дева сняла ранец и кисет с моих плеч, достала таблетки и сделала нам воды, ловко и аккуратно справившись с делом, невзирая на полный мрак. Мы съели каждый по две таблетки и выпили воды; и я шутливым тоном сказал, что таблетки дают силу, но не наполняют живот.

Наани согласилась с этим и, похлопав меня по руке, обещала приготовить мне настоящий пир, когда мы доберемся до Великой Пирамиды. А потом принялась дразнить меня обжорой, но скоро умолкла и только гладила мою руку. Когда мы покончили с едой и питьем, я был готов уснуть, потому что прошло двадцать и шесть часов после того, как я спал в последний раз, но Дева не смыкала глаз тридцать и восемь великих часов: ведь она не спала, пока я шесть часов нес ее на руках.

Устраиваясь, я укрыл Деву плащом, но она принялась отказываться – хотя и не без сомнения в голосе. Но я проявил настойчивость, ибо ей не было слишком уж тепло. Велев Деве повиноваться, я подложил ранец и кисет ей под голову в качестве подушки; и Наани, как мне показалось, чуть всплакнула в темноте, но я не сдался. А завершив все приготовления, решил поцеловать ее, чего она сделать не позволила и даже загородила лицо рукой, чем огорчила меня.

Но я всегда считал, что не имею права навязывать знаков своей любви и обязан служить Деве щитом и утешением сердца.

Отодвинувшись на шаг, я лег, не имея возможности отойти дальше. Расстройство не позволяло мне уснуть, и я без сна провертелся около часа, жалея о том, что не снял панцирь, позвякивавший при каждом движении. Но Дева, как мне показалось, глубоко заснула. И вдруг дух подсказал мне, что она тоже не спит. И я застыл, надеясь узнать, что именно она задумала.

Я притворился, что дышу словно спящий, как и сама упрямая Дева.

Заметив это, она подобралась ко мне, а я изобразил глубокий сон, хотя холод украл весь мой покой.

Тут лишь я понял намерение Девы, плащ с удивительной мягкостью лег на меня, а потом рука моя ощутила поцелуй, и Дева вернулась на свою подушку; сперва, однако, переложив ее поближе.

И я протянул к ней руки и обнял, и Наани прижалась ко мне. Я буквально онемел от великой любви. Когда Дева чуть шевельнулась в моих руках, я отпустил ее, потому что всегда старался не покушаться на девичью свободу. Однако Наани не стала отодвигаться от меня, но только накрылась плащом, так что теперь укрыты оказались мы оба; почему нам не сделать так, ведь глупо, чтобы один мерз, а другой был в тепле.

Воистину мудрое решение.

Я ответил моей Единственной, что впредь так и будет, тогда, взяв кисет и ранец, она подложила их под мою голову, велела в свой черед повиноваться, хотя я и возражал – ведь ей подушка была нужнее, чем мне. Устроившись возле меня, Наани буквально вмиг провалилась в сон. А я уснул не сразу, размышляя о своей любимой, уважение к которой только окрепло.