Доминика из Долины оборотней

– А мы легонечко, по чуть-чуть, правда, Солнышко? И нас не вытошнит.

Я не хотела терять и капли драгоценной влаги, поэтому послушно сбавила темп, и старалась подольше задерживать воду во рту, прежде чем сглотнуть. Прохладная ткань вновь заскользила по моему лицу, принося краткое облегчение, но всё остальное тело продолжало плавиться от жара. И ещё этот шум. Зачем вся эта толпа собралась здесь, да ещё и несколько телевизоров включили в придачу – я ясно различала голос диктора новостей, какие-то взрывы, песенку Ариэль из «Русалочки»... Неужели другого места не нашлось, кроме как.

.. А где я, собственно, нахожусь? Судя по ощущениям – я лежу, точнее – полулежу, на чём-то мягком, а судя по тому, что я слышу – нахожусь я в каком-то спортзале, куда набилась вся моя родня со своими телевизорами, пылесосами, миксерами и всем, что вообще способно шуметь. Зачем? Пусть уйдут!

Я допила второй стакан, уже не так жадно, и после исчезновения трубочки у меня во рту появилась какая-то тонкая палочка.

– Ники, не сжимай зубы, да и губы тоже, это термометр, – послышался голос дяди Джеффри.

Ладно, мне не трудно. Мои губы уже достаточно размякли и смогли осторожно обхватить хрупкую трубочку.

– Синклер? – послышался мамин голос. – Почему я здесь?

– Всё в порядке, Элоиз, ты уснула, и я перенёс тебя в соседнюю палату.

Палату? Значит, я в клинике дяди Джеффри? Но как сюда поместилась вся эта толпа? Или они просто стоят под открытыми окнами? Но зачем?

– Что с моей девочкой? Я хочу её видеть!

– Всё хорошо, Ники очнулась и уже попила, всё хорошо. Не плачь, Элоиз, всё теперь будет хорошо.

– Кризис явно миновал, – дядя Джеффри вынул у меня изо рта термометр. – Температура заметно упала.

Уже сто два, а ещё утром было сто десять. (* По Фаренгейту, а по Цельсию это 38,9° и 43,3° соответственно).

– Всё равно это слишком много, – папин голос. – У нас выше девяноста при перерождении не поднимается (* 32,2 °С).

– У нас-то поднимается, порой даже выше ста десяти, – голос Фрэнка. – Но у нас изначально человеческие девяносто восемь, в отличие от ваших семидесяти семи (* 25 °С).

– Тогда почему Ники так плохо? – мамин голос. Рука, гладящая мой лоб и волосы, впервые в жизни не казалась мне горячей. Она, наоборот, была прохладной.

– Потому что организм Ники был не готов к обращению, и теперь в нём идёт перестройка ускоренными темпами, – со вздохом объяснил дядя Джеффри. – Наши тела готовятся к этому событию десятилетиями, потом идёт сама перестройка, и уже потом появляется способность к превращению. А Ники две первые стадии перескочила, а теперь навёрстывает.

– Бедная моя девочка, – мамины пальцы гладили теперь висок и щёку – так приятно. – Ах, Синклер, ну, зачем было так набрасываться на мальчика? Ничего же страшного не произошло.