Два дня

Весь городок, вероятно, все знает. Сегодня вторник. А все случилось в субботнюю ночь».

Каждый раз, когда субботняя ночь возвращалась к нему – а она теперь всегда была рядом, подстерегала его в призрачных тенях вокруг, – каждый раз она причиняла Хьюстону нестерпимую боль. И эта боль, как лютый и свирепый зверь, терзала его и разрывала на куски.

Хьюстон долго стоял под деревом, не в силах пошевелиться и пытаясь заставить свое сердце остановиться. Но у него это и раньше не получалось. Не получилось и теперь… Значит, ему придется еще некоторое время пожить. И как-то продержаться.

"

"«Раздобудь какой-нибудь еды, – сказал себе беглец. – Делай то, что должен делать». Он посмотрел на магазинчик. Теперь у колонки стоял грузовой пикап.

Хьюстону захотелось, чтобы к нему вернулась бесчувственность – то странное ощущение отчужденности от самого себя, наблюдения за собой со стороны. Но оно почему-то покинуло его, две половинки снова слились воедино. Теперь Хьюстон понимал, что он – не вымышленный персонаж, припавший к вымышленному дереву и ожидающий, когда его создатель подскажет ему, что делать. Теперь на краю леса стоял именно он – Томас Хьюстон, грязный, замерзший и оголодавший.

Чтобы убедиться в этом, ему достаточно было взглянуть на свои руки. Они были теперь запачканные и исцарапанные. Но все же это были руки Томаса Хьюстона, руки писателя и преподавателя, не покрытые мозолями от тяжелого физического труда, а привыкшие печатать и орудовать ручкой или куском мела. Ни один семестр не проходил без того, чтобы какая-нибудь студентка не рассыпалась в комплиментах о его руках. Одна из них даже написала в конце семестра в оценочной анкете в ответ на его вопрос «Что в этом курсе лекций вам понравилось больше всего?»: «Ваши руки. Ваш голос. И ваши ягодицы в облегающих синих джинсах».

Эти руки перед его глазами теперь – да, они были его. Но он ненавидел их, желал отрубить… И жалел, что не сделал этого неделю назад. Неужели они действительно когда-то держали перо? Или субботняя ночь все перечеркнула? Они действительно когда-то гладили волосы сладко пахнущей женщины? Вычерчивали круг страсти на ее груди, ощущали легкое поднятие ее живота, плавный изгиб ее бедер? Неужели эта рука когда-то проникала в ее бархатистую теплую расщелинку, чувствовала, как ритмично пульсируют и сжимаются ее мышцы вокруг его пальцев? Как бы он хотел, чтобы тело Клэр было снова с ним рядом, чтобы ее грудь упиралась в его грудь.

Как бы ему хотелось снова погрузить свой член в ее рот, ощутить вкус ее лона и почувствовать, как ее тело сотрясается волнами и эти волны уносят его в сладкое небытие. Он желал всего этого страстно и истово. Но испытать уже никогда не мог. Только такой человек, как Томас Хьюстон, заслуживал такое.