Два дня

Одет он был в мешковатые выцветшие джинсы, под которыми виднелись белые носки, и такую же выцветшую джинсовую майку, на груди которой красовалась оранжевая надпись «Морские волки».

– Не часто мне доводилось с ними встречаться, – кивнул Демарко на майку. – Вы их фанат?

Бриссен закрыл за сержантом дверь и прошел следом за ним в гостиную.

– Состоял у них три сезона вторым бейсменом. Но меня так ни разу и не вызвали. Поэтому я решил на некоторое время завязать с бейсболом. И продолжить учебу. Присаживайтесь. Выпьете что-нибудь?

Демарко уселся в парусиновый шезлонг, вклинившийся между углом и окном гостиной.

Бриссен выдвинул из-под письменного стола кожаный вращающийся стул и, повернув его к Демарку, тоже присел:

– А я все думал, когда же ваши ребята меня навестят.

Демарко улыбнулся. Ему понравился этот парень.

– Жернова правосудия вращаются медленно, – сказал он.

– Ну, не так уж и медленно. Всего четыре дня прошло. Хотя кажется, будто четыре месяца.

Демарко кивнул:

– Вы родом из Эри?

– Из Чикаго. Когда «Тигры» заключили со мной контракт, они направили меня в Эри.

– А что привело вас сюда?

– Томас Хьюстон.

– Вы познакомились с ним до приезда сюда? Как долго вы здесь?

– Это мой третий семестр, последний перед курсовой.

– И вы занимались у него этот семестр?

– В рамках самоподготовки. Кроме того, он мой научный руководитель и консультант. Я занимался у него и в первые два семестра.

– Значит, вы успели узнать его очень хорошо.

– Да, и потому мне так трудно поверить в то, что случилось. Это просто… в голове не укладывается.

– Вы никогда не допускали мысли, что Хьюстон способен на что-нибудь в таком роде?

– Да это просто уму непостижимо.

Семья была для Тома всем. Всем, понимаете?

– Но если это сделал не он… кто мог бы учинить такую резню?

– Господи… я не могу себе даже представить… то есть…

Демарко не стал торопить Бриссена с ответом. Молодой человек изо всех сил боролся с подступавшими к горлу слезами. Он жил в этой квартирке с двумя стульями, сотней книжек на пластиковых этажерках, крохотной кухонькой и спальней. От жара и ароматов пекарни воздух в ней был тяжелый и чересчур сладковатый.

Постоянный гул проезжающих мимо машин проникал с улицы внутрь, то и дело заставляя стекла противно дребезжать. Судя по изящным рукам и длинным, тонким пальцам, Бриссен был «привилегированным мальчиком» из Линкольн-Парка или Стритервилла. Но игрока в бейсбол из него не вышло. Теперь он жил один и мечтал стать писателем. И вдруг в одночасье лишился своего кумира. Необъяснимая и непостижимая трагедия отняла его у Бриссена.

– А что вы можете сказать о Конеску? – нарушил наконец молчание Демарко.