Сладкий хлеб мачехи

— А может, все-таки чаю? — еще раз предложил он. — С мятой, нервы успокаивает. Хорошо спать будете.

— Нет, не хочу.

— А коньяка хотите? У меня есть…

— Надо говорить — коньяку, — машинально поправила она его.

— Ну, пусть будет коньяку… Так хотите?

— В каком смысле?

— Как — в каком? Чтобы выпить. А что? Вам точно не помешает.

— Да, пожалуй, коньяку… — задумчиво кивнула Бася. — Что ж, давайте коньяку…

— Ага, я сейчас!

Павел с готовностью зашуршал пакетами, изредка воровато поднимая глаза кверху, видимо боясь потревожить дочку. Вскоре на столе появилась пузатая темного коричневого стекла бутылка, бутерброды с сырокопченой колбасой, два пластиковых стаканчика. Бася тихо сидела на своей полке, наблюдала за хозяйственными манипуляциями Павла, молчала.

— Ну, за знакомство… — протянул он ей стаканчик с коньяком.

Приняв его в руки и лихорадочно сглотнув, она тут же опрокинула все содержимое стаканчика в рот, сморщилась, закрыла глаза, вздрогнула, как от озноба.

— Ничего, ничего! — чуть насмешливо подбодрил ее Павел. — Зато сейчас точно отпустит. По опыту знаю. Еще налить?

— Нет! Больше не надо. Я совсем пить не умею. Никогда коньяк не пила. Просто… Просто мне сейчас жить не хочется.

— А я еще выпью. Вы не думайте, Бася, я вас очень даже понимаю. Иногда так жизнь до печенок достанет, что и впрямь жить не хочется. У меня тоже, знаете ли… А, да что там…

Махнув рукой, он залпом опрокинул содержимое стаканчика в рот, сглотнул с шумом, так, что дернулся острый кадык на худой шее, помолчал немного, глядя в темное окно. Потом обернулся к Басе, заговорил с волнением, немного задыхаясь, будто выпитый только что коньяк сильно ожег ему горло.

— Понимаете, мы с дочкой с похорон едем… Из женской колонии. Там ее мать сидела, жена моя, значит. Вот, вызвали на похороны… Эх, не надо было мне с собой Варьку брать! Лучше бы уж соврал чего-нибудь. А так… Она уже два дня молчит. Плачет и молчит, плачет и молчит…

— Ой… — тихо прижала ладонь ко рту Бася, кинув испуганный взгляд на верхнюю полку. Потом добавила шепотом: — Вы простите меня, Павел, я ж не знала… Я… Я очень вам сочувствую…

— Да ладно, — вяло махнул рукой Павел и поморщился досадливо, — я ж не к тому… Я просто хотел вам сказать… Вот вы говорите — жить не хочется. И я, как дурак, за вами эти слова повторяю. А нельзя Бога такими словами гневить! Что бы ни случилось, а жить все равно надо. Какая бы ни была наша жизнь, а жить ее надо, черт возьми. Выбора-то все равно у нас нет. Не ляжешь и не умрешь в одночасье, по собственному приказу.

Он коротко, но очень уж горько вздохнул, глянул на нее исподлобья, будто проверяя, как она воспринимает его щедрые наставления. Так сказать, от нашего горестного стола — вашему горестному столу.