Двоедушник

Там, за решеткой ограды, она казалась еще гуще и неподвижней, чем здесь, на дороге, под фонарями.

– Кошка, что ли, орет… – шепнула Ксюша.

Ника мотнула головой:

– Не-а, не кошка. Ребенок, точно. Там. – И, не моргая, она уставилась на ворота. Сама была бы рада ошибаться. Но интуиция подсказывала: то, что раньше представлялось сюжетом из теленовостей, случилось с ней самой. И теперь важно не спасовать.

– Никулечка, а тебе не кажется, что это плохая идеечка? – проговорила Ксюша, схватив ее за руку. – Может, ну его в малину, это кладбище? В часовне же кто-то есть. Наверняка услышат.

– А вдруг не услышат? – Ника высвободила ладонь и неуверенно направилась к воротам. – Вот включишь завтра новости, а там скажут: «На старом кладбище нашли мертвого младенца». И как тебе будет?

– Вряд ли хуже, чем сейчас, – вполголоса произнесла Ксюша, но все-таки двинулась следом. – Черт бы побрал этого Коваленко. Зря я тебя не послушала. Сидели бы сейчас дома… – бубнила она без остановки, пока Ника не шикнула на нее перед тем, как протиснуться в щель между неплотно прикрытыми створками.

– Я и сама боюсь. Не ной.

Еще как боялась. Не зря всякий раз обходила мрачноватый Высоковский проезд десятой дорогой.

Но именно сейчас неожиданно вынырнуло из памяти и замерло перед внутренним взором полузабытое, тревожное, как ожидание боли, детское воспоминание. Тот самый вопрос, каждое слово которого пропахло лекарствами и поблескивало эмалью, словно больничный кафель: так что на самом деле было в тех снах?

Однако что его связывало с Высоковским кладбищем, и почему ей вдруг показалось, что именно там она найдет на него ответ, Ника не знала.

Теперь плач слышался довольно отчетливо. Явно не кошка.

Желая хоть что-то разглядеть, подруги включили фонарики мобильников. Свет выхватил из темноты косые силуэты памятников, кресты и ворохи палых листьев. Под ними едва угадывалась дорожка. Влажная почва остро пахла чем-то нехорошим и проминалась под ногами.

– Вот видишь – нет здесь ничего страшного. – Ника хотела сказать это как можно бодрее, но голос прозвучал глухо, как в погребе. Несчастный младенец заходился в плаче совсем близко. Сделав несколько шагов, она резко остановилась, поводила лучом фонарика по надгробиям. Неподалеку прямо на земле белело какое-то тряпье.

– Сюда, – скомандовала Ника и первой бросилась вперед, на бегу стягивая куртку. Чуть не поскользнулась на размокшей глине, едва устояла, в последний момент ухватившись за ограду. – Потерпи, маленький! Господи, кто только додумался оставить здесь…

Ника склонилась над тем, что приняла за перепачканные пеленки: это оказалась грязная ветошь вперемешку с клочками бумаги – и разворошила все руками.

– Ничего не понимаю… Я ведь точно слышала. Ксюш, ты…

Ее прервал визг подруги.