Её несносный студент

— Давно здесь стоишь? — подхожу к Ксюше, осторожно подталкиваю ее, вынуждая попятиться и, покинув комнату, прикрываю дверь.

— Минут пять, — признается тихо, взгляд опускает, губки свои красивые поджимает. Опять чего надумать лишнего успела?

Решили же все, успокоились. Катю от Деминых забрали, до дома вполне спокойно добрались, Александровна, казалось, окончательно расслабилась, и вот опять.

— Пойдем, — вздыхаю, беру ее за руку, и веду в нашу спальню.

С тараканами ее будем разбираться утром, сегодня устал дико. Нет, не физически — морально.

Оказавшись в спальне, закрываю дверь, отпускаю Ксюшу, она стоит, мнется, явно что-то сказать собираясь, но все никак не решаясь.

— Ксюш, я устал, правда, давай мозготрах оставим на завтра, малыш, — понимаю, что звучит грубо, но сегодня я не готов выслушивать лекцию о том, как был не прав, и вообще, нельзя давать ребенку надежду.

Она себя руками обнимает, но с места не двигается.

Я молчу, просто жду, потому что, как бы я ни старался сейчас предотвратить предстоящий вынос мозга, очевидно, нихрена не получится.

— Ну давай, Ксюш, говори уже, как я был не прав, что я ей не отец, и без твоего позволения вообще не должен был ничего разрешать, — я срываюсь первым. — Вот только, Александровна, давай коротко, всю суть претензий и…

Договорить я не успеваю, потому что Ксюша просто подходит ко мне, прижимается и обнимает крепко, а я, нихрена не понимая, стою, как вкопанный, в миг растеряв весь свой запал.

— Я не собиралась ничего предъявлять, — шепчет тихо.

— Нет?

— Нет, — она качает головой.

— Я воды попить ходила, на обратном пути решила заглянуть в детскую.

— Подслушивала, значит?

— И это тоже, — я слышу в ее голосе улыбку.

— Тогда чего сейчас мнешься? Хочешь же что-то сказать.

— Хочу, — подтверждает мое предположение. — Извиниться хочу, еще раз, — ее голос начинает дрожать, и я снова себя кретином последним чувствую. Чего, спрашивается, сорвался, нагрубил? Второй раз за вечер получается.

— Ксюш, решили же все, — беру ее за подбородок, в глаза смотрю.

— Решили, но я просто… просто не хочу больше недомолвок и недопониманий, — она вздыхает, выбирается из моих объятий, медленно подходит к окну, устремив взгляд куда-то вдаль.

Я не тороплю ее, просто жду, пока она продолжит. Сейчас ко мне приходит простое такое понимание — для Александровны это важно.

— Я просто хочу, чтобы ты понимал, моя сегодняшняя реакция… она не от недоверия, то есть, дело не конкретно в тебе, — начинает тихо, а я замираю, не дышу практически, чтобы не спугнуть. — Я никогда не отличалась какой-то особой уверенностью в себе, скорее наоборот. Нет, я, конечно, знала себе цену, хорошо училась, школу с золотой медалью закончила, университет — с красным дипломом. Но я, можно сказать, была белой вороной в школе.