Эхо первой любви

Ему светят суд и срок, и Фрида пройдет это вместе с ним, не сломается, не согнется, но сколько боли ей придется пережить…

Он спохватился, что если долго будет сидеть возле Фриды, то она проснется, и тихонько встал, думая, чем заняться. Стук машинки разбудил бы Фриду, поэтому Зиганшин отложил шитье и устроился в кресле с книгой. Он взял с полки первое, что попалось, и недовольно поморщился, обнаружив, что это «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина.

Со школы у него осталось впечатление, что это невероятно скучная сатира на нравы «господствующих классов», беспросветно желчное повествование ни о чем, но, пробежав глазами первые страницы, Зиганшин подумал, что, кажется, этот его стереотип в корне ошибочен.

Он так погрузился в книгу, что забыл обо всем и с трудом очнулся, когда в дверь снова позвонили. «Кто на этот раз?» – хмыкнул Мстислав Юрьевич, осторожно, чтобы не разбудить Фриду, пошел открывать и увидел на пороге Льва Абрамовича с Максом.

– Проходьте, – сказал он, – только это… Тихо давайте и в кухню, а то, Лев Абрамович, тут у меня Фрида после дежурства отдыхает.

Дед остро посмотрел на него:

– Ладно, хрен с тобой.

Он достал слоеные пирожки и печенье, которые вчера на нервной почве напекла ему мама, и поставил чайник, заметив, что все люди, в сущности, делятся на две категории: одни, решив попить чайку, обязательно наливают в чайник воды до краев, а другие – строго впритык. Лев Абрамович довольно дружелюбно посоветовал ему заткнуться и послушать, что скажет Макс.

Тот достал из портфеля книгу Лены с торчащими кое-где закладками, положил перед собой на стол и откашлялся, будто собрался читать лекцию.

– Общее впечатление от книги такое, что она написана если не душевнобольным, то по крайней мере человеком с серьезными психологическими проблемами, возможно, нарциссом, но для диагностики одного текста явно недостаточно, поэтому медицинских выводов делать не будем, – сказал Макс серьезно, а когда Зиганшин вскинулся возразить, что Лена всегда была совершенно нормальной девчонкой, жестом остановил его, – довольно красочный язык и легкий стиль изложения, но при этом болезненное самокопание, патологическая фиксация на собственных переживаниях с полным пренебрежением к фактам.

– Ну так это автобиография. Типа исповедь.

– В том и дело, что нет. На исповеди вы каетесь в грехах, в автобиографии сообщаете факты своей жизни. Здесь не то. Ладно, поясню на примере: допустим, вы, Мстислав, хотите о чем-то рассказать. Вы говорите: я пошел туда-то, увидел того-то, узнал то-то, решил се-то. Может быть, в качестве резюме скажете: я офигел. Или – это капец.