Эхо первой любви

Лев Абрамович с Максом пилили большую сучковатую корягу, которую, судя по длинному следу, притащили только что из леса, причем Макс действовал крайне неумело, дергал пилой и толкал, и, похоже, физиономия его напарника покраснела не только от интенсивной работы.

– Пусти, интеллигентный, – сказал Зиганшин, сменил Голлербаха, и дело пошло веселее.

Потом они сидели на ступеньках, пили горячий чай из огромных кружек, и Макс рассказывал, что Клавдия, к счастью, выжила, хотя несколько суток сохранялась перспектива неблагоприятного исхода. Чувствуя себя немного виноватым, Макс собирается принять самое деятельное участие в ее дальнейшей судьбе.

– Ничего себе виноватый, ты ж ей жизнь спас! – фыркнул Лев Абрамович.

– Это просто стечение обстоятельств, никакой моей заслуги нет. Но вот что я не смог оказать ей адекватной психиатрической помощи – это уже сознательный выбор и моя некомпетентность.

Улик, указывающих на виновность Клавдии, было найдено в ее квартире предостаточно. И пистолет, и одежда со следами продуктов выстрела – почему-то она не удосужилась от них избавиться, равно как и от дневника, где подробно фиксировала свои действия и переживания.

Если бы не попытка самоубийства, ее привлекли бы к уголовной ответственности, но суицид, пусть не состоявшийся, – это убедительное свидетельство психического заболевания, значит, встанет вопрос о невменяемости.

– Я постараюсь убедить правоохранительные органы, что Клавдия больной человек и не может понимать значение своих действий и руководить ими, – сказал Макс.

– Да? – фыркнул Лев Абрамович, не веривший, что столь хитрый человек может быть сумасшедшим. – Ну и ладно, с другой стороны. В психушке еще хуже, чем в тюрьме, дело известное.

– Не говорите так, иначе мы серьезно поссоримся! – воскликнул Макс, встал с крыльца и заходил по утоптанной площадке перед домом на манер лектора. – Если бы вы знали, сколько раз мне приходится слышать эти слова! Слава богу, что в психушке ему будет хуже, чем в тюрьме! Ура! Какое счастье! Он все-таки будет страдать и будет наказан! И утрачивается весь смысл понятия невменяемости, а вслед за ним и милосердие, и гуманизм, все летит в тартарары. Не должно быть в психушке хуже, чем в тюрьме!

– Да что ты раскипятился, сынок? – удивился Лев Абрамович.

– Потому что это важно, и мне жаль, что вы не понимаете. Зачем тогда привлекать специалистов высокого уровня, тратить силы и средства на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу? Зачем психиатрам думать, сомневаться и трепетать от страха ошибки, если выбор стоит между тюрягой с таблетками и тюрягой без таблеток? Но цена вопроса совершенно другая: если мы признаем человека душевнобольным и невменяемым, то он должен получать лечение, а не нести наказание.