Фарамунд

Лютеция, существо из солнечных лучей и лунного сияния, чистое и настолько хрупкое, что нельзя даже смотреть в упор... она создана для преклонения, она сама чистый и светлый ребенок, какие уж дети...

Но мысль не исчезла, только спряталась поглубже. Взамен же пришло странное беспокойство, томление, что возникает у перелетной птицы, которая осенью чувствует неодолимое желание улететь в дальние края, а весной еще более неодолимую жажду вернуться как можно быстрее, успеть напиться талой воды, увидеть последние островки тающего снега, поклевать самые-самые первые стебельки зеленой травы.

Через окно было видно, как через двор протащилась ветхая повозка. Колеса в грязи, грязью забрызганы дверцы. Кони ступают тяжело, а сопровождающие ее люди едва передвигают ноги."

"Сумасшедшая радость ударила в череп как молния. Он еще не успел понять причину, а ноги уже метнули к двери, успел крикнул через плечо:

— Прости, отец Стефаний! Неотложное...

— Но как же вера? — прокричал Стефаний вдогонку.

— Приму!.. — донесся затихающий ответ. — Вот только...

Ступеньки прогрохотали сухой дробью, дальше Стефаний не расслышал.

Тревор сообщил, что люди Лютеции приведут бург в порядок за неделю, после чего он отправит одного из них за их госпожой...

— Нет, — сказал Фарамунд быстро. — Я все время страшусь за нее! Я даже солнцу не позволял бы обжигать ее лучами, я бы оберегал от любого ветерка... Я пошлю за нею сотню всадников и три повозки!

— Зачем?

— Людей — для охраны, повозки... одну для нее, другие — для служанок.

Тревор расхохотался:

— Да чтоб Клотильда поехала в другой повозке? Да еще в двух сразу?.. Кстати, она еще вчера приехала.

Фарамунд вымученно улыбнулся. Только сейчас вспомнил, что вчера ему попалась во дворе эта энергичная и смешливая девушка с крепкими рабочими руками. Она снимала с повозки сундук, который не всякий мужчина поднял бы, но ее широкое лицо в мелких веснушках даже не покраснело.

Последнее время появилась и постоянно терзала дикая мысль, что вдруг все оборвется, что вот-вот что-то помешает, оборвет, а сутки тянулись там мучительно медленно, что он едва не выл по ночам от тоски и страшного одиночества.

— Поскорее бы, — вырвалось у него.

Тревор покачал головой.

— До чего ты себя довел... Надо ли мужчине изводить себя так?

— Я не могу иначе, — прошептал Фарамунд. — Я не доверю такое... такое дело слугам! Я сам пойду в облике слуги. Я буду, как раб, держать ее стремя... Ах да, она не любит в седле, буду открывать перед ней дверцу, буду стелить перед ней ковер. Но я хочу быть рядом... Как горько, что не могу стать невидимкой, стать призраком, чтобы незримо быть рядом, оберегать, защищать...