Фарамунд

Франки сами совсем недавно считались здесь неведомыми, но, захватив эти земли и разграбив, быстро осели на землю рядом с местными галлами, научились пахать и сеять, а римские гарнизоны научились жить с ними в мире. Но сейчас надвигались вовсе неведомые, даже названия звучали странно и пугающе: лангобарды, что значит — длиннобородые, остготы, алеманы...

Все надеялись, как вот уже последние двести лет надеялись все оседлые народы, что вот именно сейчас наконец-то остановят эту волну нашествия, и племена перестанут двигаться, как стада зверей, спасающихся от лесного пожара, что уничтожают на пути посевы и сады.

Спустившись в зал, Фарамунд долго сидел у горящего очага, глаза не отрывались от маленьких существ, что передвигались внутри огромных раскаленных углей. Иногда они собирались целыми стаями, словно собирались в набег, но их жизни быстро гасли, как у всех, кто ходит в набеги...

На лестнице послышался легкий перестук каблучков. Брунгильда спускалась быстро, но ее шаг замедлился, когда увидела неподвижного конунга.

Фарамунд встал навстречу. Он не отрывал взгляда от бледного лица Брунгильды, пока ее чистая кожа не полыхнула румянцем.

Густые длинные ресницы опустились, скрывая то, что таилось в ее глазах.

Он еще не видел подобную блистающую нечеловеческую красоту. Однако она явно выказывает ему презрение, как брезгливым изгибом губ, так и гордо вскинутым подбородком, холодным взором, откинутой назад головой.

Фарамунд сделал шаг вперед. Брунгильда чуть отшатнулась. Ему почудилось, что за сенью длинных ресниц метнулся страх.

— Я не хочу тебя пугать, — сказал он тяжело. — Но ты знаешь, наш брак решен.

Так надо. И если ты будешь упорствовать, то тебе, в самом деле, придется бояться.

— Никогда этого не будет! — выкрикнула она резко. — Мой род не настолько беспомощен, чтобы родниться с безродным разбойником!

— Тревор сам предложил этот брак, — сказал он.

— Как ты смеешь!

— Все уже решено, — сообщил он. — Я приехал.

И хотя она понимала, что все, в самом деле, решено, понимала и знала, Тревор уже пристроил ее «в надежные руки», что теперь уже ничего не изменить, раз уж этот могущественный человек не только согласился ее взять, но и приехал, оставив огромное войско, в груди поднялась такая буря, что дыхание вырвалось со свистом.

Она вскрикнула, ее рука метнулась вперед...

Да, в ярости она попыталась хлестнуть его по щеке, словно он был раб, но на полдороге ее кисть словно попала в железный капкан. Фарамунд медленно опустил ее руку, не сводя глаз с пылающего гневом лица, сказал рассерженно:

— Довольно. Ты ничего не изменишь. Ни оскорблениями, ни отказом. Говорят, я всегда добиваюсь своего. Всегда.