Я тебя верну

С тех пор, как я восстановился после всех операций, она не отпускала меня, съедала. Сжигала. Опустошала. И никакая дрочка не помогала.

Но я не мог даже смотреть на других баб. Только не после всего, что случилось. Только не после всего, что мне пришлось сотворить.

И я все равно держался. Видел, что моя малышка течет — знал, нутром чувствовал, по запаху определил. Но только она текла на Марата, она его звала во сне, поэтому не хотел так ее брать, хотя ее ладонь уже мой член надрачивала.

А я теперь Алекс Эдер, ее муж. И трахать ее теперь я буду.

Ворвался в сладкий рот, чтобы разбудить. Дождался, пока она глаза откроет и меня увидит.

Честно говоря, ждал, что коленом в пах саданет. А она расширяет глаза, и я боюсь, что сейчас закричит.

Осторожно кладу на припухлые губки ладонь, прижимаю и шепчу:"

"— Тише, малыш, тише. Это я. Я. Прости, я не сдержался.

Отодвигаю руку и снова к ее рту припадаю. Стояк в ее руке болезненно каменеет. Толкаюсь в теплую мягкую ладонь, она хочет ее отдернуть, но я не даю. Ловлю, накрываю. Сжимаю.

Тело прошивают судороги. Выхожу из ее рта, не даю ничего сказать, шепчу хрипло:

— Моя девочка… родная… Давай я потом тебе все расскажу… Так хочу тебя, пиздец… Устал дрочить на тебя, малыш. Давай хоть в брачную ночь трахаться…

Она не успевает ничего ответить, осторожно ее на бок толкаю и пижаму стягиваю. Слежу за реакцией. Хотела бы — въебала бы уже коленом. Но может, конечно, в шоке пока. Успеет еще. Потом.

Задираю кофту и впиваюсь в грудь ртом. Даже мурлычу от удовольствия.

Какие же они у нее стали охуенные! Раза в три увеличились, налились. Ареолы потемнели, соски тоже потемнели, стали крупнее. Впиваюсь в них губами, всасываюсь. Она стонет, выгибается, цепляется за плечи.

Не отталкивает и не пинается, это тоже хороший знак.

Глазами ее пожираю, она вся охуенная стала. Руками по телу скольжу. Кожа гладкая, шелковая. Она такая моя, что хочется сдавить ее всю, к стенке развернуть. До упора ворваться и ебать пока не закричит мое имя, пока спермой всю не залью.

Но сейчас так нельзя. Сейчас она для меня как драгоценная статуэтка, и мне изо всех сил приходится сдерживать внутреннего зверя, который рвется из меня. На цепь его посадить, приковать.

Рукой нахожу мокрые складочки, и Лиза тихо ахает, разводя колени.

— Если больно будет, скажешь, малыш, — говорю на ухо, облизываю пальцы и вхожу в нее сначала одним, потом второй добавляю.

Девчонка моя глубоко дышит, на пальцы насаживается. Смотрит на меня из-под полуприкрытых век.

— Ты… — шепчет… — ты…

— Я знаю, уебок, — хриплю в ответ, — но я все равно люблю тебя, малыш. Люблю.

И заменяю пальцы членом. Вдавливаюсь крупной головкой, Лиза с шипением втягивает воздух.

Замираю.