Где бы ты ни скрывалась

Я потеряла около двух литров крови: на мне обнаружили сто двадцать ножевых порезов… И еще у меня начинался выкидыш.

Стюарт медленно покачал головой. Он ни на секунду не отводил от меня глаз.

— А какой идиот мог решить, что ты сама себя искромсала?

Я опять пожала плечами:

— После того как Ли закончил игры с ножом, он вытер лезвие и вложил мне в руку. И все порезы были нанесены в тех местах, куда теоретически я могла достать сама. Он только признал, что оставил синяки на моих руках, когда удерживал меня, а глаз подбил, защищаясь, поскольку я бросилась на него с ножом. Еще он сказал, что до того, как я бросилась на него, мы наслаждались тем, что называется «жесткий секс».

— Любой врач, работающий с пациентами, склонными к самоистязанию, сразу определил бы, что раны нанесены кем-то еще. И немедленно признал бы его аргументы полным бредом. Так себя изувечить никто не может.

Я перегнулась через него, достала бутылку и отпила большой глоток, а потом уселась на постели, скрестив ноги. Объяснять оказалось тяжелее, чем я думала.

— Я понимаю, что все это выглядит нелепо, но меня словно никто не принимал всерьез. Я уже столько раз прокручивала в голове тот судебный процесс! Да, все было ужасно, страшно несправедливо. Но что я могла поделать? В суд он явился в новом, с иголочки костюме, говорил складно, с дружелюбной улыбкой, и за ним стояло все его чертово отделение секретных агентов. К тому же правоохранительная система — его вотчина, он знает терминологию, говорит с ними на их языке. А я в это время находилась в палате для буйных душевнобольных. Кому они могли поверить? Поражаюсь, что они вообще посадили его, а не отправили на повышение с медалью за храбрость.

Даже сквозь алкогольный туман я видела, что на сегодня Стюарту достаточно. В его глазах появилось новое выражение, то, которое я заметила в глазах Кэролин несколькими часами ранее, — откровенный ужас.

Я поняла, что не могу рассказать ему о том, что видела Ли сегодня. Я боялась, что Стюарт не выдержит, он и так все рабочее время проводил в чужих кошмарах — не стоило наводнять ими еще и наш дом.

— Да ладно, чего там, — сказала я, ставя бутылку на стол. — Мне уже гораздо лучше. Посмотри на меня! Я молодцом!

Он посмотрел.

Даже в полумраке спальни мои шрамы были как на ладони, они покрывали всю мою кожу, как узор разрушения и смерти.

— По крайней мере сейчас из меня кровь не течет. Мне не больно, мне не страшно. Все кончено. Мы не можем изменить того, что было, но мы будем сами строить наше будущее.