Горькая полынь моей памяти

Леди требовался стул. – В спальню, – отдал он приказ, прислушиваясь к происходящему в доме. Рабочие на втором этаже. Дети во дворе. Карима не пошла за братом, видя его настроение, а Муза там, где младшее поколение.

– Переоделась, быстро, – отчеканил Дамир после того, как заволок Элю в спальню и закрыл дверь. Теперь только пожар выманит его, а Эля выйдет, когда он сочтёт нужным – после смены внешнего вида. Его жена не станет ходить с надписью «трахни меня» по улицам, перед посторонними мужиками. Пусть обижается, злится  и не разговаривает. Он переживёт. – На! – швырнул на кровать брюки из льна и первую попавшуюся футболку.

– Да я сварюсь в этом! – Ты посмотри на неё, так и прожигает васильковым взглядом! Сварится она! Это Дамир сейчас сварится от нестерпимого желания завалить поморочку и… Зажмурился от горечи, вихрем закручивающейся в животе, растекающейся по телу. Нет! Больше он не станет переводить конфликты в горизонтальную плоскость, не станет вестись на провокации Эли.

– Возьми, в чём не сваришься, – он рванул створку шкафа и уставился на Элю. Та обогнула Дамира, испепеляя васильковыми всполохами, встала на цыпочки, в поисках того, в чём не сварится, следом нагнулась, прогибая поясницу, выставляя напоказ упругие ягодицы. Шайтан!"

"Горечь проникала в лёгкие, разгоняла кровь до неимоверных скоростей, закручивалась в ураган, заставляя слышать удары собственного сердца, а руки – подрагивать от жгучего желания прикоснуться к женскому телу.

– Вон! – Эля показала рукой на верхнюю полку, где якобы лежала вожделенная одежда. Именно там, на самом верху, среди простыней на резинке, покрывал и декоративных подушек, убранных за ненадобностью. – Подсадишь? – она покосилась на Дамира, вильнув попкой.

– Доставай, – конечно, он приподнял Элю, хотя правильней было поставить лестницу-стремянку, специально задвинутую в угол для такого случая.

Через секунду Эля ладонями упиралась в зеркальную поверхность двери, а Дамир проводил рукой по её телу, поочерёдно под кружевом бюстгальтера и по внутренней поверхности бедра, там, где кожа наиболее нежная, тонкая, манящая, словно ощущая пальцами ряд бесстыжих родинок, убегающих под край белья. Другой рукой прижимал к себе извивающуюся, крутящую бёдрами, трущуюся о пах нахалку. Он чувствовал пальцами её желание, слышал прерывистое дыхание, тихий, приглушённый стон, когда скользил мизинцем под полупрозрачным кусочком ткани, выполняющим функцию трусиков.

– Ты издеваешься? – фыркнула Эля после нескольких минут неспешных, нарочито медленных движений. Держал Дамир сильно, она не могла ни вывернуться, ни двинуться навстречу его пальцам, а ласкал медленно. Издевается, над ней ли, над собой ли.