Грот в Ущелье Женщин

А может, не тон, не слова, а вот эти глаза с поволокой, которые смотрят так понимающе, так ободряюще; может, эта улыбка, мягкая, едва уловимая; может, вся она, стройная, удивительно женственная, внесла покой в мою встревоженную душу? Вот есть она – чудная девушка, и рядом с ней тебе хорошо и покойно. Нет, не верится, что Полосухин к ней равнодушен. Видимо, иное что-то сдерживает. Слово, данное прежде, еще до встречи с Надей. Долг. Либо самолюбие. Но ведь любовь властвует над всем. Кто может осмыслить ее необузданную силу? Сегодня Полосухина еще сдерживает долг, а что будет завтра? Впрочем, разве это плохо, когда разные люди вдруг понимают, что они – разные.

Взвешивала ли Надя свой порыв, когда кинулась вслед за дедушкой в тундру? Одно руководило ее поступком – желание помочь любимому человеку, спасти его. Не для себя. Для другой женщины. Для той, которая и шагу-то не сделала ради спасения своего мужа. Да еще устроила сцену ревности за то, что вот эта верная, надежная девушка-товарищ оттерла его, обессиленного, нерпичьим жиром, смазала йодом его ножевые раны и забинтовала их. Близкое по духу должно, просто обязано слиться.

А впрочем… Жизнь – непонятная штука… Такая же, как и любовь.

– Чего же ты, мил друг, руки опустивши, колом торчишь? Пошли-ка, пошли, – и дед Савелий буквально потянул меня в боковую комнату. – Перескажу тебе, отчего сыр-бор у нас с внучкой разгорелся.

Какой разительный контраст: обаятельная красота молодости и исполосованная морщинами старость, спокойная нежность и петушистось откровенная – и это люди одного корня, одной веточки человеческого древа. Время. Что оно делает с человеком…

– Я ей, Наденьке, совет даю: пиши о поморах, не погибнул бы отцом начатый труд великий и праведный.

Дак нет, знать, дескать, много нужно, чтобы свое слово произнести. Дак знание-то, его тебе на тарелочке, как хлеб-соль, что ли, поднесут? Держи карман шире.

– Боится, видно, начинать со спорной темы.

– Уж куда как не спорная. Куда ни кинь, все вроде на задворках поморы. И неумехи-то они, и голь ватажная. Только я так ей толкую: Петру пусть Петрово останется, Ивану – Иваново. Что доброго для России сделали, за то благодарность потомков, а что накуролесили по близорукому желанию сделать лучше, чем было, либо по злому умыслу, за то хвалить взахлеб нужно ли? Глубже-то, в корень если смотреть, так Иван Грозный маховые перья из крыльев поморцев-шестокрыльцев повыдергал.

Запрет положил ходить в Мангазею и в края теплые. На Коле еще торговлю прикрыл. Иноземные моряки, вишь ли, прознают путь, да пустят корни. Боязно, дескать. А сын мой покойный, царство ему небесное, так судил: запрет пути мангазейского, сказывал, – это деталь; запрет торга морского в Коле – тоже, сказывал, деталь.