Я прячусь от ветра

Слишком глубоко уйдя в воспоминания, никак не могла вырваться из мрачных, темных оков, увязая все глубже.

Было долгое, трудное лето, когда приходилось самой учиться пахать, вместе с дворовыми девушками засевая ближние поля, надеясь, что посевы успеют подняться и созреть до холодов. Или пилить на дрова сухие деревья, молясь, что бы зима была к нам благосклонна.

Не была.

Слезы покатились из глаз. Я все еще не могла себя простить. Только в Долинке две семьи не пережили зимы, столкнувшись с холодом и голодом. Мне сказали об этом не сразу, а потом хватали за руки, пытаясь не пустить ехать по селениям в телеге, груженой дровами и едой. Я все же поехала. С трудом пробираясь по заваленному тракту, понукала волов, так как лошади не могли тянуть повозку по такому снегу, почти полдня добираясь до деревни.

Слезы собирались в уголках глаз, обжигая щеки, затекая за воротник. Из груди, зажимая дыхание, вырвались всхлипы. Вся печаль, боль и тревога, скопившиеся за столько времени, терзающие мою душу так долго, словно вылились в эти безудержные, истеричные рыдания. Тело дрожало, кончик носа и пальцы зудели, словно опаленные холодом. Я не могла остановиться, всхлипывая и завывая в голос.

— Вирана? Вирана?! — за собственными завываниями я не сразу услышала Тазура. Не зная, сколько времени так просидела, я просто забыла об этом мужчине, очнувшись только тогда, когда теплые руки осторожно оторвали мои заледенелые, мокрые пальцы от лица. В глазах Тазура была тревога. Настоящее неподдельное беспокойство. — Ты совсем замерзла. Что случилось? Что-то произошло?

Оказалось, что мой плащ давно уже скатился с плеч, а солнце укрылось за тучами, отчего тело сотрясал озноб, но я не чувствовала, не могла успокоиться, рыдая в голос и заламывая руки.

— Не могу больше, — пытаясь остановить рыдания, невнятно выдала я. Поймав мои ладони в свои, Тазур крепко удерживал их, не позволяя выкручивать пальцы.

— Что-то случилось, пока меня не было? — внимательным взглядом окидывая пространство вокруг, хмуро пытался добиться ответа новоиспеченный барон.

— Нет, — я хотела, но не могла объяснить, — это все я. Только я. Так тяжело. Совсем не справилась… Я больше не могу…

На последнем слове рыдания вдруг превратились в безудержную, дикую икоту, от которой трясло все тело.

— Не уверен, что верно понял смысл, но первым делом нужно тебя отогреть, — поставив на лавку корзину с продуктами, Тазур легко подхватил меня на руки, словно я ничего не весила.

Мне было стыдно, обидно и горько за собственную слабость, но больше не оставалось ни малейших сил, чтобы держаться. Словно чаша, наполняемая по капле, вдруг просто перевернулась, выплеснув наружу все, что в ней накопилось.

— Сейчас, сейчас. Я тебя отогрею, а ты потом расскажешь, что произошло.