Я садовником родился

И коряги всевозможных размеров и степеней уродства. Ибо Леонидов никакой красоты во всем этом не находил.

Он так и стоял в крохотной прихожей, прикидывая, на которую же из коряг пристроить свою куртку, а высокая женщина с коротко остриженными темными волосами рассматривала его напряженно и подозрительно.

- Мама, кто там? – услышал Алексей голос Лейкина.

- Это ко мне, - тут же среагировала женщина.

- Нет, я к Николаю.

- Вы кто? – женщина загородила проход. Ростом она была даже чуть выше Алексея и очень широка в плечах. Обильная седина в ее темных волосах казалась нарисованной. – Кто вас послал?

- Да я сам по себе, – растерялся Леонидов. И попытался вспомнить, как же ее зовут, Колькину мать?

- Вы меня не обманете! Ну, какая из шлюх наняла вас, чтобы передать записку Николаю? После того, как я полностью контролирую телефон?

- Анна Валентиновна! – Вспомнил, наконец, Алексей и облегченно вздохнул. Какой ценный капитал хорошая память! И повторил: - Анна Валентиновна, вы меня не узнали? Мы же с Николаем учились в одном классе!

- Да? – Она оглядела Леонидова подозрительно, но словно что-то припоминая. – В самом деле? Учились в одном классе? И как же вас зовут?

- Леонидов. Алексей Леонидов.

- Ну, конечно! Леша Леонидов! Леша Леонидов, Леша Леонидов, - повторила она несколько раз подряд и крикнула: - Коля! К тебе пришли! Коля!

И совершенно неожиданно:

- А сестры у вас нет?

- Сестры? – Леонидов не переставал удивляться. – Нет, сестры у меня нет.

Она посторонилась, наконец, и даже достала из ящичка для обуви домашние тапочки. Женские или мужские, Леонидов так не понял: вся обувь в этом доме была одного размера. Тридцать девятого, как он прикинул на глазок. Две пары зимних ботинок стояли под зеркалом, и трудно было определить, какие принадлежат мужественной матери, а какие женственному сыну. Ибо вышедший в гостиную Лейкин выглядел весьма экзотично. В пестрой шелковой рубашке, бархатных штанах, и с какой-то веткой в руке. На ногтях маникюр, на ветке красные ягоды. А на подбородке острый клинышек жестких волос, похожий на жирную черную кляксу.

- Леха? Ты?

- Я же тебе звонил.

- Да. Помню. Проходи в мою комнату. Я тебе что-то покажу.

«Господи, боже мой!» – с ужасом подумал Леонидов. – «А вдруг он и, правда, того? Нестандартной ориентации? Надо было Барышева к нему послать! Барышев, по крайней мере, краси-ивый!»

Показал же ему Лейкин в своей комнате какой-то глиняный горшок, в котором торчали две кривые ветки:

- Вот.

- Что это?

- Икебана. Творю. Ты же интересовался. Я, знаешь, увлекаюсь иногда. Ну и как тебе?

Алексей глянул на это безобразие, стараясь не кривиться. Вообще-то, он не чужд был искусству. И даже к авангардизму относился с пониманием: надо, так надо. Но Лейкинский шедевр не понял. И осторожно сказал:

- Нормально.

- Ты не понимаешь.