Я сделаю это сама

– Фамилия моя Васильчиков, звать Демьяном, Васильевым сыном. Человек я торговый, дома бываю нечасто, летом так особенно. Но лето, оно ж такое, сегодня ещё есть, а завтра, глядишь, и кончилось, потому – нужно спешить. Даст бог – завтра подниму парус снова.

Ага, вот так. Местный торговец, значит. С кем тут, интересно, можно торговать, и чем?

- Это барыня, Женевьевой зовут. Её ближняя – Марьюшка, а кто такова Трезонка, я тебе, Васильич, не скажу, потому что сама не знаю, - говорила Пелагея, разливая по мискам уху.

- Рад знакомству, матушка-барыня, - кивнул тот с улыбкой.

Шляпу свою он положил на пустую лавку у окна, а сам уселся за стол и с поклоном принял у Пелагеи миску с ухой, а у Меланьи – хлеб.

- Взаимно, - кивнула я.

Чуть было не протянула ему руку, как всегда в прежней жизни делала, но тормознула, подумала – наверное, он к такому не привык, и руки женщинам не пожимает.

- А по батюшке тебя, матушка-барыня, как прозывать? – поинтересовался купец, щедро посыпая уху в миске мелко порезанным зелёным луком.

Я подвисла. Ясен пень, что я по отчеству Ивановна, но здесь-то как это будет выглядеть?

Видимо, Марья по-своему истолковала моё замешательство.

- Отец госпожи – граф де Рьен, его крещёное имя – Жан.

- Иоанн, значит, - кивнул купец. – Женевьева Ивановна, значится. А ты, сударыня? – глянул он на Марьюшку.

- Жаком моего отца звали, - пробормотала она, опустив взгляд в тарелку.

- Иаковом, значит, - удовлетворённо кивнул он.

- Будешь Марья Яковлевна, - усмехнулась я.

Она только плечами пожала – хоть горшком, мол, назови, только в печку не ставь.

- А я никем тут вам в угоду не буду, - заявила Трезон. – Живу всю жизнь Ортанс Трезон – ею и умру!

- Кто ж спорит-то, матушка, - с усмешкой глянул на неё гость. – Твоё право, вестимо, - и повернулся к Пелагее. – Благодарю тебя, ушица превосходная. Что слышно от Гаврилы?

Я уже знала, что Гаврилой звали старшего сына Пелагеи. На одном из двух оставшихся от отца кораблей он ходил куда-то за товаром, так мне рассказала Марья, а ей – Меланья. Средний сын, Пахом, отправился за каким-то делом вдоль берега на север на другом корабле, ожидался дней через десять, а то и поболее. А младший, Павлуша, вроде кому-то служил где-то в большом городе, так я поняла.

- Присылал весточку с «Вольной Птицей», что задерживается, к листопаду будет, - сказала Пелагея.

- Доброе дело, - кивнул гость. – К листопаду-то и я, наверное, обернусь уже. Зимовать-то дома бы, конечно. А вы, гостьюшки, как зимовать думали? – он оглядел острым взглядом нас троих.

Что думала Трезон, я не знаю. Может быть, и не представляла себе, что значит – зимовать в этих краях. Я тоже не могла сказать, что представляла прямо уж очень хорошо, но подозревала. Это место, наверное, километров на триста, а то и поболее севернее тех краёв, к которым я привычна.