Я вернусь в твою жизнь

Но теперь у меня появился смысл стряхнуть пыль со старого сундука по имени Семён Радич. Потому что там, в глубине, всё ещё, как оказалось, бьётся сердце.

— Иначе что, пап? — зеркалю его положение, тоже опираясь спиной на спинку. — Чем ты меня попытаешься шантажировать в этот раз? Арину Вера у тебя отсудила, рыжая сучка, дочурка твоего парнёра, не беременная. Нам и суд не нужен был для развода — она шлюха и преступница, жила с любовником, подкупила должностное лицо в клинике и использовала биоматериал без разрешения хозяина. Это преступление.

— О, ты никак юриспруденцию вспомнил…

— Так ты сам меня шантажом там учиться заставил.

Ты вообще всё делаешь шантажом, пап. Тебе это ни о чём не говорит?

— Просвети, — складывает руки на груди.

— Ну, к примеру, назови хоть одного человека из нашей семьи, кто бы по собственному желанию сел с тобой за стол ужинать? С самого детства: не будешь посещать семейные ужины — не пойдёшь гулять, на тренировку, репетицию. Не явишься на светский приём — отберу тачку, лишу денег. Меня, Веру, даже мать — только шантажом и угрозами ты можешь склонить к взаимодействию с тобой. А тех, кто пытался воспротивиться, ты лишал самого важного и дорого.

— Бред, — усмехается. — Это вы все трётесь рядом с кормушкой. Тянете и тянете с меня. Взамен могли бы хотя бы создать видимость приличной семьи.

— Видимость, — усмехаюсь. — Это всё, что тебе надо? Да ты же у дочери собственной ребёнка отобрал, чтобы держать её рядом, папа, — качаю головой, в очередной раз пытаясь в принципе вдуматься в этот треш. Уже который год силясь понять — за что он так? — Ты правда думаешь, что хоть кто-то из нас испытывает к тебе тёплые чувства, папа?

Как же по-разному может звучать это “папа”.

Моё язык жжёт, слюнуть хочется. И Настино… то самое, первое, совсем недавно произнесённое. Такое невесомое, такое лёгкое, вкусное, несмелое, с лёгким предыханием…

Такое… за которое мир к её ногам положить хочется.

И уж точно сделать всё возможное, чтобы никогда из её уст оно не превратилось в это горькое и жгучее. Которое хочется запить крепким алкоголем, чтобы заглушить отвратный привкус.

Я в то мгновение, когда она, перед кабинетом врача, осторожно взяла меня за руку и посмотрела с бесконечным доверием в глаза, тогда понял, что сделаю всё возможное, чтобы быть для неё лучшим отцом на свете.

Не таким, как мой для меня и Веры.

— Всегда есть, чего лишить тебя, щенок, — маска деланного спокойствия слетает. Лицо отца краснеет и начинает блестеть. Вена на лбу вздувается. Он сначала приподнимается в кресле, чтобы швырнуть в меня эту фразу, а потом грузно садится обратно. Смотрит зло, с ненавистью. И как же без любимого “щенок”? Я уж было и заждался. — Всё потеряешь! Всё! Потому что всё, что ты имеешь, моё!

Внутри абсолютное спокойствие.