Игра без правил

Французову могло надоесть это дознание, он мог поверить, что Погодин ничего не знает, мог в конце концов излупцевать Федора Андреевича до полной неподвижности, но Моряк сильно сомневался в том, что капитан отважится хладнокровно его убить. Конечно, такой вариант тоже не исключался, но, пока Федор Андреевич молчал, у него была надежда – на Бога, на черта, на милицию или даже на Старика. Кто-то мог войти и прекратить это затянувшееся издевательство над менеджером ночного клуба ""Атлет"". В то же время Погодин не сомневался, что, начав говорить, он собственноручно подпишет себе смертный приговор: у Стручка на этот счет были весьма жесткие правила и очень длинные руки.

Менты, конечно, обещают защиту свидетелям и стукачам и сплошь и рядом даже пытаются выполнить это обещание, но Погодин слишком хорошо знал, чего стоит эта защита, когда тебя на самом деле хотят завалить.

Стручок мог достать его из Крестов, из зоны, даже, черт побери, из могилы! Нет, колоться было нельзя ни в коем случае.

Он осторожно открыл глаза, чтобы взглянуть на своего мучителя, и тут Французов снова хлестко ударил его по разбитому носу.

Погодин заверещал. Кулак Французова вдруг с чудовищной силой врезался ему прямо в рот, в лепешку расплющив губы и сломав у самого основания три имплантированных зубных протеза, каждый из которых обошелся менеджеру чуть ли не в тысячу долларов. Федор Андреевич тяжело рухнул спиной на стол, перевернув его, как картонную имитацию. У него захватило дух, так что он не мог даже закричать, Французов, не давая ему передышки, широко шагнул вперед, склонился над Федором Андреевичем, снова поставил его на ноги и нанес короткий режущий удар в живот. Погодин согнулся пополам и со всего маху налетел разбитым в лепешку лицом на подставленное колено капитана. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он из последних сил ухватился выпачканными в собственной крови руками за полы капитанской куртки, пытаясь удержаться на ногах. Ему почему-то казалось, что так легче будет вдохнуть хоть немного воздуха. Легкие ни в какую не хотели работать, и Погодин с внезапной холодной ясностью понял, что вот-вот умрет, и даже испытал при этой мысли нечто вроде облегчения. Впрочем, воздух почти сразу со свистом ворвался в его судорожно расширившееся горло, и Погодин хрипло закашлял, плюясь кровавой слюной.

Французов небрежным толчком опрокинул его на обломки дорогого офисного стола и отступил на шаг, вынимая из кармана пистолет.

– Слушай меня внимательно, урод, – сказал он, со щелчком передергивая затвор. – Тебе сейчас больно, но ведь я еще даже не взялся за тебя по-настоящему.

У тебя еще нет ни одного перелома, ни одного сколько-нибудь серьезного повреждения.