Империя включает форсаж

С утра набежали взволнованные работники американской юстиции в количестве трёх штук, зачитали мне постановление Верховного суда, в коем учитывались мои заслуги перед государством и его должностными лицами, дали подписать две писульки. А следом, ну не буквально, а через часик где-то, оба двое моих любимых надзирателя в лице Пита и Джека вывели меня из клетки, наручники при этом не надели, и повели в другое крыло. Я еле успел проститься с душевными соседями Чарли и Вилли.

— Ты в рубашке родился, бро, — весело втирал мне по дороге Джек, он более разговорчивый был, — сколько лет здесь работаю, а из камеры смертников в блок Си первый раз кого-то перевожу.

— Наверно в рубашке, — отвечал ему я, — накрайняк в футболке, я тогда ещё маленький был, таких деталей не запомнил.

Оба охранника заржали. Идти тут было, не сказать, чтоб далеко, так что очень скоро меня доставили прямиком к камере номер 13 в блоке Си, она на втором этаже была.

— Специально для тебя подобрали, — подколол меня Пит, — счастливая камера.

— Если вы про номер, парни, то угадали — мне с этим числом всю дорогу везло.

— Да при чём тут номер, — озадаченно отвечал Пит, — просто в этой камере за последние двадцать лет никого не убили и никто из неё не самоубился, вот и всё.

— А в других камерах, выходит, самоубивались? — решил уточнить я.

— Там всякое бывало — заходи, бро, чувствуй себя, как дома, — и они оба загоготали на весь блок Си.

И первое же, что я увидел в этой камере на четыре персоны, был Большой, друзья мои, Бонни, гроза и ужас всего, друзья мои, Сан-Квентина…"

"А Бонни увидел меня и расцвёл, как тот маков цвет. Аж до ушей растянул свой рот в улыбочке.

— Кого мы видим, — весело сообщил он мне, — нашего дорогого краснопузого комми мы видим. Ты заходи, не стесняйся.

Остальные двое обитателя этой камеры не сильно лучше на вид были — один такой же здоровяк, как Бонни, но ростом всё же пониже двух метров, чёрный, а второй тощий, как осиновый кол, и абсолютно лысый дохляк, типичный наркоша.

— Ты можешь сразу под шконку залезать, дружище, — продолжил издеваться Бонни, — и поближе к параше. Потому что жизнь твоя с этого дня будет зависеть от моего доброго расположения — пару дней, так и быть, поживи под шконкой, а дальше посмотрим…

А ведь в камере-то смертников мне куда как спокойнее было, подумал я, выпросил на свою голову амнистию. А вслух сказал следующее:

— Слушай, Бонни, ты чувак авторитетный, вопросов нет, рассказал бы ты только, чего до меня докопался-то? Я тебе ничего плохого не сделал, косяков за мной никаких не числится, мы вообще никак не пересекались до этого… чего наезжаешь не по понятиям?

Бонни как-то слегка поувял, но продолжил почти с тем же задором:

— А я с детства не люблю коммунистов, вот и все мои объяснения.