Калейдоскоп

Неужели учится в школе? Война все перепутала…

— Вы учитесь?

— Учу. Маленький мальчик… дома… очень болен… туберкулез.

Сэм кивнул. Все, что он успел узнать о ней, было возвышенно и благородно.

— Неужели вы не голодны? Вам не хочется есть?

Соланж не поняла. Пришлось снова прибегнуть к жестам. На этот раз она улыбнулась. У него чуть сердце не выпрыгнуло из груди.

— Ну, ладно… ладно. — Она показала пять растопыренных пальцев. — Пять минут.

— Придется торопиться, а кофе-то здесь подают горячий! — бормотал Сэм."

"Он взял у девушки сумку и, словно на крыльях, полетел вместе с ней через улицу к кафе. Хозяин встретил Соланж как старую знакомую и чуточку удивился, видя ее в обществе американского солдата. Она назвала его Жюльеном, и они немного поболтали. Потом она спросила чашку чаю, но отказалась от еды. Тогда Сэм взял на себя смелость заказать для нее хлеба и сыра, и она была вынуждена поесть. Он только сейчас заметил, до чего она худа. У Соланж были изящные, длинные пальцы. Она осторожными глотками пила горячий чай. И вдруг с благодарностью взглянула на Сэма.

— Почему вы это делаете? Я не понимаю.

— Сам не знаю, — серьезно ответил Сэм и для верности воздел руки к потолку. Затем приложил руку поочередно к сердцу и к глазам. — Когда я вас увидел, то почувствовал что-то необыкновенное.

Она неодобрительно окинула взглядом кафе, где было еще несколько местных девушек с американскими солдатами. Сэм поспешно замотал головой.

— Нет-нет… не то… больше, — он развел руки в стороны, показывая «больше», но девушка с грустью посмотрела на него. Ей лучше знать.

— Это не существует.

— Что «это»?

Она тоже коснулась рукой груди в том месте, где было сердце, и развела руками.

— У вас кто-нибудь погиб на войне? — И через силу: — Муж?

Она покачала головой.

— Мой отец… мой брат… немцы убили… Мама умерла туберкулез. Отец, брат — Сопротивление.

— А вы?

— Я… ходила… больная мама.

— Ухаживали за больной матерью?

Девушка кивнула.

— Мой брат был шестнадцать… — глаза Соланж наполнились слезами.

Сэм погладил ее руку, и, как ни странно, она не отняла ее — по крайней мере в те несколько секунд, что прошли до следующего глотка чая, очевидно, придававшего ей силы.

— У вас есть еще родные? — Девушка не поняла. — Братья? Сестры? Тети? Дяди?

Соланж покачала головой: нет. Вот уже два года она совсем одна. Одна пережила оккупацию. Зарабатывает на жизнь уроками. После смерти матери хотела вступить в Сопротивление, но тут произошла трагедия с братом: его выдал кто-то из соседей. С тех пор ей начало казаться, будто кругом — одни коллаборационисты и предатели. За исключением горсточки патриотов, а их выслеживали и беспощадно убивали. Все так изменилось… И она сама.