Камень. Книга одиннадцатая

 – Я и кабана дикого ножом забью и разделаю, и лося с косулей. Один раз даже медведя-шатуна пришлось по зиме прямо в лесу освежевать, чтобы он делов не наделал, а про коров с быками, овец, баранов и куриц вообще промолчу. Людишек, или, как ты выразился, клиентов резать пока случая не выпало, но я надеюсь в самое ближайшее время исправить это досадное недоразумение.

Ванюша повернулся и несколько секунд рассматривал меня с задумчивым видом, а потом заявил:

– Если в Европах не выйдет перышком поработать, но очень хочется, на родине напросись с Виталькой Пафнутьевым в Бутырку на допрос с пристрастием – дружок наш и сам не брезгует фартук надеть, когда дельце попадается особенно… щекотливое. Но учти, царевич, от Борисыча, в отличие от Петровича, ты демонстрации пытошного искусства в полной мере не дождешься – увидишь только голый прагматизм с достижением результата самым быстрым и эффективным способом. – Колдун ухмыльнулся: – Короче, разницу в уровнях Петровича и Борисыча сам увидишь, а если теряться не станешь, перейдешь наконец от теории к практике. – И снова ухмылка. – Надеюсь, будет у тебя в личном деле запись не только о массовых убийствах баранов, овец и курочек-несушек, но и настоящее освежевание какого-нибудь коварного государственного преступника с непременной ссылкой на его чрезвычайно подробные и правдивые показания.

Я на этот спич только махнул рукой:

– У меня и так личное дело ломится от подобных записей. Боюсь, подвиг с разделыванием никто не оценит.

И опять задумчивый взгляд колдуна, закончившийся тяжелым вздохом:

– Не оценит, говоришь? Царевич, ты у нас отпрыск крайне аристократических родов, а значит, и жизни во всем ее пошлом разнообразии не видел. Народ же наш российский в основной своей массе от природы опытен, хитер и мудр. И этот народ на стенах в мужских уборных прямо над писсуарами любит писать разные мудрые мысли, например, «не льсти себе, подойди поближе». Намек понял, царевич?

– Понял, – кивнул я. – Значит, будем перманентно увеличивать количество записей в своем личном деле.

От дальнейшего продолжения разговора «матерого дяденьку» и «едва оперившегося юнца» отвлекло какое-то движение: оказалось, вниз на причал с яхты спрыгнули двое: японский принц Акихито и индийский принц Ранбар, – которые бодрым шагом подошли к Прохору и о чем-то с ним заговорили. Я почуял, как напрягся Кузьмин:

– Так и знал! – зашептал он. – Азартный Ранбарчик до сих пор не может простить Прошке свои регулярные поражения двадцатилетней давности! Как бы ситуация при таких раскладах не вышла из-под контроля!

– Ваня, ты о чем? – не понял я.