Капер

В атаку пойдут все, кроме охраны лагеря, потому что людей мало.

Захожу под навес, где стоит молодой румянощекий мужчина с лицом простака, но себе на уме. У таких поразительная способность объегоривать самих себя. Он что-то медленно жует и делает вид, что не замечает меня. Вдруг изо рта выплескивается длинная коричневая струя, разбивается о глиняный склон вала. Видимо, жует табак. Европейцы пока что не курят табак, а жуют.

— Был со мной в Америке? — спрашиваю я, потому что не могу вспомнить, видел этого солдата на фрегате или нет.

— Брат мой был, младший. Богачом вернулся, дом новый купил, женился раньше меня, — рассказывает часовой.

 — Он всюду умудряется пролезть вперед меня.

— Младшие братья — они такие, — соглашаюсь я.

Обычно младший брат — экстраверт, который суется во всякое новое дело раньше старшего брата, интроверта.

— Сеньор, возьмите меня в следующий поход в Америку, — просит он.

— Если будет место, возьму, — говорю я, подозревая, что места не будет.

До меня дошли слухи, что боцман Лукас Баккер берет с новичков мзду за право оказаться под его командой на фрегате. Платить обязаны вперед, не зависимо от того, какая будет добыча и будет ли вообще, и сумма, как подозреваю, не маленькая, поэтому не каждый желающий становится членом экипажа.

Рота Бадвина Шульца дошла до лесочка и спряталась в нем. Рейтары доехали до реки, постояли на берегу. Наверное, любовались, как прозрачные дождевые капли разбиваются о серую речную воду и добавили в нее свои плевки. Медленно двинулись в обратную сторону. Едут спокойно, хотя внутренне, скорее всего, напряжены. В любой момент могут открыться ворота, и рейтарам придется скакать в город и принимать бой.

Причем контакт будет плотный, придется орудовать не пистолетами с дистанции, а короткими пиками или мечами против, скорее всего, длинных пик и глеф. В такую погоду из пистолетов удастся выстрелить всего раз и то при условии, что порох в стволе и на полочке не отсырел. Муторно идти в бой, знаю, что на этот раз твои шансы выжить намного ниже.

Я иду по валу до следующего часового, возвращаюсь к первому. Месса уже должна закончиться, а сигнала все нет, городские ворота закрыты. Спускаюсь с вала и иду к воротам, возле которых сидит на своем ладном коне Шарль де Гарнье.

Лицо у него насупленное. Может быть, так кажется из-за шлема-мориона, низко надвинутого на лоб. Раньше генерал-старшина носил другой шлем, более дешевый и без двух золотых лент, привязанных сзади, отчего напоминает бескозырку.

— Не срослось? — говорю я без раздражения.

— Измена! — с натугой, словно бросает тяжелый камень, произносит Шарль де Гарнье.

— Пойдем ко мне, в триктрак сыграем, — предлагаю я.

Шахматы стали слишком сложной игрой для дворян.