Картина без Иосифа

Не может же он, в конце концов, звонить ей, не зная, с какой целью. Пять минут удержат его от безрассудного звонка и такого же безрассудного риска обнажить себя — не говоря уж про Хелен, которая была гораздо чувствительней, чем он, к… Он приостановил свой мысленный разговор с самим собой. К чему? К чему? Любви? Верности? Честности? Доверию? Одному Богу известно, хватило ли бы у них сил пережить такие испытания.

Он уныло хмыкнул, удивляясь своей способности к самообману, и потянулся к телефону как раз в то мгновение, когда он зазвонил."

"— Дентон сообщил мне, где тебя искать, — сказала она ему.

— Хелен. Привет, любовь моя. Я как раз собирался тебе звонить, — ответил он, понимая, что она вряд ли поверит ему, что, впрочем, вполне естественно.

— Рада это слышать.

Наступило молчание. В это время он представил себе, где она сейчас — в ее спальне в квартире на Онслоу-сквер, на кровати, подобрав под себя ноги, а изголовье цвета слоновой кости создает контраст ее волосам и глазам. Он даже увидел, как она держит телефонную трубку — обхватила ее обеими руками, словно защищая ее, себя или разговор, который она ведет. Серьги она уже сняла и положила на ореховый столик у кровати, тонкий золотой браслет еще обхватывает ее руку, на шее такая же цепочка, до которой, как до талисмана, дотрагиваются ее пальцы, когда движутся дюйм за дюймом от телефона к ее шее.

А там, в ямочке на ее горле, притаился запах, ее запах — что-то среднее между цветами и лимоном.

Оба заговорили одновременно:

— Мне не следовало…

— У меня такое чувство…

…и оба оборвали речь с быстрым нервным смешком, который служит подтекстом беседы между любовниками, которые боятся потерять то, что так недавно нашли.

Вот почему Линли в одно мгновение отбросил все планы, которые он только что обдумывал перед ее звонком.

— Я люблю тебя, дорогая, — сказал он. — Мне очень жаль, что все так получилось.

— Ты сбежал от меня?

— На этот раз да. Сбежал. По привычке.

— Я не могу на тебя за это сердиться, верно? Я и сама делала так достаточно часто.

Снова молчание. Наверное, на ней шелковая блузка, шерстяные брюки или юбка. Ее жакет лежит там, куда она его положила, в ногах кровати. Туфли стоят на полу. Свет, должно быть, зажжен, бросая перевернутое треугольное пятно на цветы и обои, просачиваясь сквозь абажур, чтобы коснуться ее кожи.

— Но ты ведь ни разу не сбежала, чтобы сделать мне больно, — сказал он.

— Так ты поэтому уехал? Чтобы причинить мне боль?

— Опять же по привычке. Мне тут нечем гордиться. — Он взялся за телефонный шнур и стал крутить его в пальцах; ему хотелось прикоснуться к чему-то вещественному, раз он перенес себя на двести пятьдесят миль на север и не мог прикоснуться к ней. Он сказал: — Хелен, этот проклятый галстук нынешним утром…

— Дело было не в нем.