Картина без Иосифа

К двадцатиэтажному, из стали и бетона, без всяких украшений, окруженному тоже сталью и бетоном. Из колористической гаммы в нем доминировал цвет ржавого чугуна и желтовато-бежевый.

Лифт, в котором они поднимались, пропах мокрыми пеленками. Задняя стенка была оклеена объявлениями о собраниях жильцов, телефонами организации по борьбе с преступностью и кризисных горячих линий на любые темы, от изнасилования до СПИДа. На боковых стенках висели потрескавшиеся зеркала. Двери казались змеиным гнездом из неразборчивых граффити, среди которых выделялись написанные красным слова «Гектор сосет член».

Пока они поднимались, Шейла стряхнула зонтик, сложила, убрала в карман, сняла с головы шарф и взбила прическу, так что она приобрела некоторое сходство со слегка поникшим петушиным гребнем.

Наконец, двери лифта раздвинулись, и Шейла, сказав «сюда», повела его по узкому коридору в заднюю часть здания. С каждой стороны шли двери с номерами. За ними играла музыка, бормотал телевизор, звучали голоса. Кричала женщина «Билли, отпусти!», плакал ребенок

Из квартиры Шейлы раздался детский крик: «Нет! Не буду! Ты не заставишь меня!» — а за ним грохот барабана, причем барабанщик не отличался талантом.

Шейла открыла ключом дверь, распахнула ее и крикнула:

— Ну-ка, мальчики, кто поцелует мамочку?

Ее мгновенно окружили трое маленьких мальчиков, они сгорали от нетерпения выполнить просьбу матери, и старались перекричать друг друга.

— Филипп говорит, у нас есть мозг, а у нас его нет, правда, мамочка?

— Он заставил Линуса съесть на завтрак куриный бульон!

— Гермес надел мои носки и не хочет их отдавать, а Филипп говорит…

— Где же он, Джино? — спросила Шейла.

 — Филипп! Иди к своей мамочке.

Стройный и смуглый мальчик лет двенадцати показался в дверях кухни с деревянной ложкой в одной руке и кастрюлей в другой.

— Делаю пюре, — сказал он. — Всегда эта противная картошка разваривается. Опять я прозевал.

— Ты сначала поцелуй свою мамочку.

— Ай, ладно.

— Нет, не ладно. — Шейла показала на свою щеку. Филипп подошел и нехотя чмокнул. Она слегка потрепала его и схватила за волосы, где торчала пластмассовая пластинка, которой он причесывался. — Перестань подражать отцу, Филипп. Ты меня сводишь с ума.

 — Она засунула пластинку в задний карман его джинсов и слегка шлепнула по заду. — Вот это мои мальчики, — сказала она Линли. — Мои необыкновенные парни. А это дядя-полицейский. Так что смотрите не балуйтесь.

Мальчики вытаращили на Линли глаза. Он старался не смотреть на них. Они выглядели скорей как ООН в миниатюре, чем как родные братья, и было очевидно, что ее слова «твой отец» были неоднозначны для каждого из детей.

Шейла представила их, кого-то целуя, кого-то потрепав за ухо, кого-то похлопав по щеке.