Картина без Иосифа

 — По-моему, розовый с зеленым самый красивый.

— Что она за травница? — спросил Сент-Джеймс у Джози.

— Мисес Спенс?

— Да.

— Типа доктора. Собирает всякую всячину в лесу и на холмах, хорошенько смешивает и измельчает. Смеси всякие — от жара и судорог, от насморка и прочего. Мэгги — мисес Спенс ее мама, а она моя самая лучшая подруга, она очень хорошая, — так вот Мэгги никогда не ходит к докторам, насколько мне известно. Если у нее чирей, мама накладывает ей пластырь. Если температура — готовит лечебный чай. Она заставила меня полоскать горло, когда оно у меня заболело — я как раз была у них в гостях в Коутс-Холле, они там живут, — я день пополоскала, и боль прошла.

— Значит, она разбирается в травах.

Джози кивнула:

— Вот почему, когда мистер Сейдж умер, все выглядело так скверно. Люди удивлялись, как это она могла не знать. То есть лично я не отличила бы дикорастущий пастернак от ядовитой травы, а мисес Спенс… — Она замолкла и развела руками.

— Но ведь следствие наверняка рассматривало эту версию? — заметила Дебора.

— О да. Прямо у нас, в магистратском суде — вы еще не видели его? Загляните туда перед сном.

— Кто давал свидетельские показания? — спросил Сент-Джеймс. Ответ предвещал новое беспокойство, и он уже почти знал его заранее. — Кроме самой миссис Спенс?

— Констебль.

— Мужчина, который был с ней сегодня вечером?"

"— Он самый. Мистер Шеферд. Это точно. Он нашел в субботу утром мистера Сейджа — его труп то есть — на тропе, которая ведет в Коутс-Холл и на Фелл.

— Он проводил расследование один?

— Кажется, да. Ведь он наш констебль, верно? Сент-Джеймс увидел, что жена с любопытством повернулась к нему и, поднеся руку к голове, принялась теребить прядь волос. Она не произнесла ни слова, но сразу поняла, в каком направлении движутся его мысли.

В сущности, это их не касается. Они приехали сюда отдыхать. Подальше от Лондона, подальше от дома, чтобы никакие профессиональные или хозяйственные дела не отвлекли их от очень важного разговора, который давно откладывался.

И все же не так-то просто уйти от пары дюжин научных и процедурных вопросов, которые стали его второй натурой и настойчиво требовали ответа. Еще трудней было уйти от монолога Иэна Резерфорда. Он все еще звучал у него в ушах. «Я показываю вам самую важную часть этого растения, дорогие мои. У этого красавца очень характерные стебель и корни. Стебель утолгценный, как вы изволите заметить, и к нему прикреплены не один, а целых семь корешков. Если мы надрежем поверхность стебля, вот так, то почувствуем запах сырого пастернака.