Казак в Аду

— Таки, помнится, это звучало примерно так: бей козлов, спасай Россию! — неуверенно припомнила девица Файнзильберминц, без сантиментов вступая в рукопашную схватку.

Дальше пошёл уже абсолютно беспредельный махач! Куча-мала — из одного отдельно взятого казака, одной отдельно взятой еврейки и толпы почти клонированных, одномандатных инопланетных бесов с рожками — вопя, ругаясь и вереща, каталась взад-вперёд по залу заседания.

Время от времени все без разбору подвергались случайному залпу охраны, чьи летящие шприцы жалили всех, не деля на правых и виноватых.

И не один учёный-бес, словив иглу в пушистую задницу, выползал из общей схватки, дабы отдать последний долг и, мстя, попытаться задушить незадачливого стрелка собственноручно! Разумеется, в те несколько секунд, которые у них оставались до полного «вырубания»…

Впрочем, стрельба действительно закончилась довольно быстро, и последнее слово здесь оказалось за «галилом». Менее гуманное оружие всегда более действенно.

Когда мокрая, как мышь в посудомоечной машине, израильтянка покинула поле боя — зал судебного заседания напоминал Берлин после американской бомбёжки.

Разгромленная мебель, запах гари, жиденький дым, разбитые лампочки, искрящая проводка, побитые или натранквилизированные бесы, пришибленные дверью охранники и общее удовлетворение от того, что наконец-то хоть один учёный совет прошёл не в нудных дебатах, а сразу с переходом на личности!

Сама же Рахиль уходила с гордо поднятой головой, сгибаясь под тройной тяжестью, как умный Кролик, вынужденный тащить на себе в дымину пьяного Винни-Пуха, который держит за заднюю рульку столь же нетрезвого Пятачка…

— Ой, мама, и за что я так его люблю?! — в восьмой раз спрашивала себя терпеливая звезда седьмого колена Израиля.

 — Почему этот усатый шлимазл не увернулся от выстрела, а героически закрыл меня казачьей грудью? Ему оно что, он свершил подвиг и гордо ушёл в бессознанку, а я должна таки переть его на своём горбу, как пьяного мужа после праздника Пурим… Таки там мужчине положено напиваться так, шоб он не отличал слов «благословен Мордехай!» от «проклят Аман!», хотя чую, шо мой Ваня не выговорит это на иврите и на трезвую голову…

Как все догадались, проблема усугублялась тем, что в левом накрепко сжатом кулаке бывшего филолога находилась задняя лапка Ганса.

Сам помощник Дока, как и его руководитель, пребывал в транквилизаторном сне. Они волочились по полу скреплённые пластиковыми наручниками, добавляя неудобств на поворотах, но юная еврейка несгибаемо шла вперёд, шестым чувством зная, где тут пахнет летающими тарелками.

Предчувствия её не обманули, ангар был открыт и даже неохраняем.