Хочу тебя себе

Позволяю перевернуть себя, уложить на живот, скользить языком и пальцами по попке и ниже. Внутрь. Целовать сзади. Так странно и необычно. Запретно и грязно.

Он придавливает локтем поясницу и не даёт встать. И удерживает себя на грани. Он борется с собой. Я это чувствую. Но не делает мне больно.

— Цени красавица.

И постепенно становится уже не так страшно. Появляется лёгкое безразличие. Потом интерес. Накатывает едва уловимое тепло и даже жар. Он сжимает мой зад, уткнув меня лицом в подушку. И всё это приобретает другой оттенок.

— Ненавижу тебя, — отвечаю, глухо промычав в пуховую мягкую ткань.

 — Жду, когда ты сгоришь в аду.

— Знаю.

Горячее дыхание. Тёплые губы на коже. Алекс хрипло смеётся. И действует активнее. И, когда кажется, что я ещё смогу его оттолкнуть и всё это прекратить, внизу начинает сладко пульсировать и ныть, разрывая меня на кусочки и перекрывая собой всю боль от первого раза.

Глава 37

Я проваливаюсь в сон-забытьё. Уставшая, вымотанная и пережившая так много новых, невиданных ранее ощущений, засыпаю, не помня себя. А когда пробуждаюсь, Алекс снова целует мои губы, опять ласкает и, вторгаясь в рот языком, поклоняется каждому кусочку моего тела.

Но на этот раз ещё более трепетно, чувственно, с содроганием. Я совсем запуталась и уже ничего не понимаю. Мне кажется, что я схожу с ума. Как Алекс может быть бесчувственным легкомысленным бабником, одиноким волком и монстром и при этом отдавать мне столько нежности?

С тех пор, как он попробовал меня, как женщину, с Алексом что-то случилось. Словно его дико впечатлило, что я на самом деле оказалась невинна. Он развлекается, расчёсывая мои волосы, просит надеть платье, но при этом долго и строго выбирает самое закрытое.

А потом и вовсе заставляет надеть брюки, добавив, что никто не имеет права любоваться на мои ноги.

— Думаю, Глазунов, ты капитально превышаешь свои полномочия. — Отшвыриваю брюки, а он насмешливо дёргает меня за талию к себе, опять целует, жмёт, мнёт и ласкает, пропитывая новой порцией желания и похоти.

Может, он напился, пока я спала? Странный какой-то, загадочный.

— Просто делай, как я сказал, милая.

«Милая?» А что, если напилась я? Его слова звучат не так, как обычно. Не зло, а словно бы искренне, и во взгляде больше нет жестокости, скорее глубина и осознанность.

Мы выходим из номера, пересекаем коридор. Тысячи женщин с радостью согласились бы на то, чтобы Глазунов вот так сжимал их ладонь, спускаясь на ужин. Но что со мной, почему больше не хочется врезать ему между ног? И даже треснуть вазой уже жалко? И вроде бы можно огрызнуться, но вместо этого я снова с ним целуюсь.

— Как ты себя чувствуешь, Лен?

Осматриваю Глазунова с ног до головы, обдумывая вероятность того, что его тело захватили инопланетяне.