Опальная жена. Пекарня на краю севера

Это был не сон! Боги…

Слёзы хлынули сами собой, горячими, солёными струйками. Они текли по вискам, заливая уши, обжигая щёки, оставляя на коже ощущение ожога. Я рыдала беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить панику.

И в эту хрупкую тишину, вдруг врезались крики. Пронзительные, командные голоса, пробивающиеся сквозь толщу этажа. Они встряхнули меня.

Вставать. Нужно вставать. Но голова… Голова раскалывалась на части, будто внутри черепа неутомимый дровосек с остервенением колол поленья.

Собрав волю в кулак, я, цепляясь за всё подряд – край кровати, комод, – всё-таки доковыляла до двери. Голоса внизу стали отчётливее. Прильнув лбом к прохладному дереву двери, прислушалась.

– Не уроните!

– Смотри куда идёшь, ослеп?!

– Аккуратнее на лестнице, там угол!

И тут до меня дошло. “Красный ворон”. Внизу кипела работа – суетилась вся команда.

Судя по грохоту и командам, что-то тяжёлое и громоздкое перемещали в подвал.

Осторожно приоткрыв дверь, выскользнула в коридор. Чтобы не упасть, я держалась обеими руками за шершавую стену. Сделала шаг, потом другой.

Да, точно. Внизу мелькали знакомые фигуры. Франс Лашон отдавал распоряжения.

– Тебе ещё нельзя вставать, – голос прозвучал слева, так близко и неожиданно, что я едва не вскрикнула.

Виктор. Он стоял на верхней ступеньке.

– Я, кажется, позволил себе немного… похозяйничать в твоём доме, – усмехнулся он, но глаза остались напряжёнными."

"– Это дом позволил тебе похозяйничать, – ответила я, почувствовав лёгкое, ершистое покалывание перил, за которые держалась.

Дом был насторожен, щетинился невидимыми иглами, но… но не препятствовал. Не выгонял чужаков. Может, почувствовал что-то? Услышал в голосе Виктора тревогу. Или просто решили, что этому человеку – тому, кто принёс бесчувственную хозяйку – можно доверять?

– Что… что произошло? – слова вырвались хрипло, и я тут же попыталась вдохнуть в них хоть каплю уверенности, выпрямив спину.

Получилось жалко и неубедительно. Потому что внутри не было ничего. Совершенно ничего. Лишь бездонная, гулкая пустота, подпитываемая тупой, ноющей болью. И над всем этим – тяжёлый, удушающий осадок осознания. Пекарня… Она сгорела.

– Ты проспала два дня, – ответил Виктор.

– Два дня?! – я ахнула.

Как… как это вообще возможно? Ведь я просто… отключилась. От шока, от невыносимости увиденного. Банальный обморок. Но тогда почему… почему я чувствую себя так, будто меня вывернули наизнанку? Будто выпотрошили, как безвольную рыбину на причале. Выскребли все до последней живой ниточки, до самого дна души. А потом, наспех, набили пустую оболочку сырыми, колючими опилками…

– Не понимаю… – прошептала, отрывая ладони от обшарпанных перил.

Сделала шаг назад.