Храни её

На полке лежат четыре, всего четыре картонные папки — белые, до обидного банальные. Такие папки хороши для канцелярии, для бухгалтерии, но тут предмет заслуживает гораздо большего: тисненого кожаного переплета, железного оклада, позолоты, всех тех атрибутов, которые обычно обожает Ватикан. Но, в конце концов, динамитные шашки тоже заворачивают не лучше.

Все папки помечены одинаково: «„Пьета“ Виталиани». В них собрано почти все, что о ней написано, — в целом не так уж и много. Здесь первые свидетельства, официальные доклады, составленные сначала священниками, затем епископами, затем кардиналами.

Конечно, есть полное исследование профессора Уильямса из Стэнфордского университета. Винченцо вспоминает, как однажды подумал: «Много шума из ничего». Он знает все, что говорилось о статуе, он читал и перечитывал эти истории, слышал, как его собственные монахи на исповеди рассказывали ему о странных видениях, смущавших их сон после того, как они ее лицезрели. Но поскольку на него статуя вообще не действовала — возможно, ему не хватает воображения, — он не воспринимал это всерьез. Он просто находил ее прекрасной, необыкновенно прекрасной, он разбирался в скульптуре. Остальное? Сплетни.

И так вплоть до того дня Пятидесятницы 1972 года, когда он впервые услышал проклятое имя. Ласло Тот. Имя, которое отныне будет омрачать его ночи и заставлять по десять раз в день ощупывать то место на груди, где покоится неподделываемый ключ на кожаном шнурке.

Лето 1918 года, пекло. Сирокко выжигал плато, деревья мучились, мучились и люди. Днем небо не голубело, а оставалось белым, оглушенное зноем. «Это дыхание пушек», — говорили люди. Люди столько стреляли друг в друга, столько разжигали ненависть, что даже утром, просыпаясь, ты сразу вдыхал войну, лоб сжимало как тисками, спина при малейшем движении покрывалась потом.

Казалось, близок конец света: мужчины ходили без рубашек, девушки не сразу оправляли платья, когда их задирало порывом ветра, а жара все усиливалась. В 1919 году родилось много детей."

"Заработки стали совсем редки, еда оскудела. Абзац брал все больше столярных заказов и, как будто это само собой разумелось, делил заработанное со мной, подпихивал мне то хлебец, то кусок сыра тайком от Альберто.

Дядя обзывал нас пиявками и пропивал деньги, которые дала мне мать — наверное, уже последние. Наконец он решился моими стараниями написать своей собственной матери.

Мамуля!

Дела здесь идут не так чтобы очень, но мы держимся. Больше всего расходов на этих двух пиявок, совсем меня обожрали, ни хрена не делают, чем я прогневил Господа? Я все равно не жалуюсь и не буду просить у тебя денег. Говорю тебе, я кручусь, просто надо потуже затянуть пояса. В конце концов, война идет.