Храни её

Внутри был еще один конверт с пометкой WIWO. Это Альберто пытался написать мое имя. Внутри — только один листок, на котором он нарисовал — а рисовал он хорошо, старая сволочь, с изяществом, достойным Ренессанса, — то, что называется digitus impudicus[13]. Крепко стоящий вертикально средний палец, схваченный быстрым росчерком угля, полный жизни и вызвавший у меня рык ярости. Тысячи мыслей хлынули в голову одновременно. Из дяди, несомненно, получился бы выдающийся художник, что его дернуло выбрать скульптуру?! Здорово он меня провел! И самое ужасное, что подобную интригу нельзя было выстроить за неделю, прошедшую после его возвращения.

Он сбагрил меня не в отместку за историю медведем, которого я изваял. Он вынашивал этот план уже давно, просто потому что не любил меня. Получалось, меня вообще мало кто любил на свете, причем одна из этих немногих лежала в больнице и к этому времени, возможно, уже перестала меня любить.

Я не мог остаться. Виола нуждалась во мне. Дядя все придумал гениально. Я не мог остаться, не мог уехать. У меня не было денег. Метти будет платить за мою работу дяде, а тот не заплатит мне никогда.

Я оказался заложником. По сути, я всегда был заложником судьбы, но Виола почти каждую ночь разрывала эти цепи. Я дал себе клятву, мрачную клятву на железной кровати.

Альберто Суссо, сукин сын. Однажды я убью тебя.

Я не сдержал данное слово, как и многие другие обещания.

Флоренция, темные годы. Хорошая зацепка для моего биографа, хотя тогда я еще не подозревал, что когда-нибудь люди заинтересуются моей жизнью. Еще меньше я подозревал, что, когда они заинтересуются моей жизнью, я сделаю все, чтобы усложнить им задачу.

Братья, когда я перестану бороться и испущу наконец последний вздох, отнесите меня в сад. Похороните меня под прекрасным белым камнем из Каррары, которую я так любил. Только не вырезайте на нем мое имя. На гладком камне будет приятно лежать. Я хочу, чтобы меня забыли. Микеланджело Виталиани (1904–1986) сказал все, что хотел сказать.

Обтеска, ангар из гофрированного железа, была пристройкой к задней части главного здания. Когда я пришел туда в семь утра, циркулярные пилы уже визжали. На меня никто не обратил внимания.

Я помогал тут и там и вскоре превратился, как и шестеро других рабочих, в призрак, покрытый мраморной пылью. В таком грохоте невозможно было говорить, разве что в редкие моменты простоя, когда люди сидели на каменном блоке, уронив руки на колени и глядя в пустоту. Изможденного вида парень по имени Маурицио, который, похоже, был тут за главного, вручил мне «Тоскано». Я жестом бывалого зажег сигару, хотя никогда не курил, и закашлялся до слез. Маурицио взглянул на меня лукаво, но без злобы.