Храни её

Молодой человек в синем фартуке и с красным платком на шее только что положил к ногам изваяния двух каменных птиц. Метти поманил меня к себе:

— Посмотри, каких птиц изваял Нери. Нери скоро станет компаньоном, он уже распоряжается учениками в мастерской. Как тебе работа?

— Очень красиво, маэстро.

Нери нахмурился: не обидна ли для него оценка из уст тесальщика. Пожав плечами, он решил принять это как похвалу, хотя грош цена такой похвале. Метти похлопал его по руке, Нери ушел.

— Это заказ для базилики Ассизи, — прошептал Метти. — Я должен был работать сам…

— И результат был бы лучше.

— Что-что?

— Я соврал. Эти вот птицы… — Я в сомнении покачал головой.

У Метти как-то смешно перекосило лицо, он явно сдерживал гнев.

— Они тебе не нравятся?

— Нет.

— А можно получить твое экспертное заключение тесальщика?

Я смотрел Метти прямо в глаза, хотя приходилось при этом смотреть снизу вверх. Наружу рвалась ярость, шестнадцать лет удерживаемая внутри, обида и притворство, плюс пережитый ужас того мига, когда мой лучший друг — Виола на моих глазах упала с неба. Я тоже имел право на вспышку гнева."

"— Могу дать экспертное заключение парня, который видел много птиц.

Эта парочка, — сказал я, указывая пальцем на скульптуры, — не взлетит.

— Это почему же?

— Неправильная анатомия. Это индюшки, уменьшенные до воробья. А индюшки точно далеко не летают. К тому же они утягивают взгляд святого вниз, а вы ведь хотели добиться обратного, нет?

— И ты можешь сделать лучше.

— Наверняка.

Он схватил первого попавшегося ученика и запальчиво крикнул:

— Эй, неси сюда ящик с инструментами. — Потом мне: — Видишь там маленькие блоки? Я только что вернулся из Польваччо, это два образца.

Выбирай один и сделай мне птицу. Посмотрим, как она у тебя полетит!

Я всем обязан своему отцу и нашему с ним короткому соседству на этом шаре из магмы. Меня подозревали в черствости: я редко упоминал о нем. Меня попрекали тем, что я забыл его. Забыл? Отец жил в каждом моем жесте. Вплоть до последней работы, до последнего удара киянкой. Смелость моего резца — это тоже его заслуга. И он же научил меня делать поправку на конечное расположение скульптуры: пропорции статуи зависят от того, откуда на нее смотрят, фронтально или снизу вверх, и на какой она поставлена высоте.

И свет. Микеланджело Буонарроти полировал свою «Пьету» до бесконечности, чтобы поверхность ловила малейший блеск, зная, что она будет выставляться в темном месте. Наконец, я обязан отцу одним из лучших советов, когда-либо полученных в жизни: «Представь, что скульптура, которую ты закончил, оживает. Что она будет делать? Ты должен понять, что произойдет в следующую секунду после той, которую ты запечатлел, и дать эту следующую секунду намеком. Скульптура — это предсказание».