Хватит врать

Когда Тома говорит мне, что его мать родом из Вилальбы, я тут же представляю себе девочку с волосами до плеч, с черными глазами, в белом льняном платьице, одну на мощеной улочке, вялую от жары и как будто брошенную, а потом – церковь утром в воскресенье и верующих, идущих к мессе, а еще башню, похожую на крепость, у подножия которой дети вот-вот начнут играть в прятки, а та девчушка к ним присоединится, и гостиницы на выезде из города для проходящих паломников, окаменелый мирок, скука. Я убежден, что этот образ точен. И даже если нет, я тешу себя надеждой, что читатель увидел ту девчушку, а значит, увидел и город.

В детстве и подростком Тома ездил туда много раз, только поездки эти очень короткие, ведь нельзя же надолго оставить ферму: молодой работник, нанятый на этот случай, со всем не справится, за скотом нужен глаз да глаз: можно в два счета лишиться урожая. Они едут на машине: сперва это зеленая «Симка 1100», потом – «Пежо Брейк 305» (вот скажите, как я это запомнил?). Трое детей на заднем сиденье, чемоданы – на крыше. Жара невыносимая, отец завешивает окна тряпками, чтобы не проникали солнечные лучи. Они останавливаются каждые два часа: на площадках для отдыха или просто на парковочных местах, съедают завернутые в фольгу бутерброды, приготовленные утром перед выездом, или разминают ноги, заходят в туалет, заправляются бензином. Они едут дальше, в машине включено радио, но бóльшую часть пути ничего не ловится, песни получаются рублеными, расслышать их невозможно, в шутках никогда не разобрать развязки, а новости они не слушают. Кажется, этот путь не кончится никогда."

"Вся семья его матери до сих пор в Вилальбе. Братья женились, у них дети, у него появились кузены и кузины, и вся эта детвора живет в радиусе километра, не больше. Встречают их радостно, прощаются – со слезами, все жалеют, что было так мало времени. Он говорит, что не очень-то хорошо знает Вилальбу, потому что на самом деле они там сидят дома и ведут бесконечные разговоры, прерываемые смешками и жалобами, а еще – обедами и ужинами, которые растягиваются до бесконечности. Он говорит, что для него Испания – это родственники, которые перебивают друг друга в разговоре, едят, пьют и любят друг друга – до самой темноты.

Я спрашиваю: поэтому ты говорил, что в тебе «что-то нездешнее»? Он отвечает: «да, темные глаза, смуглая кожа». И это чувство, как бы сказать: что ты не на своем месте, будто чужак, словно можно получить в наследство ощущение чужеродности.

Я не спрашиваю, от матери ли досталась ему уязвимость. Однако вопрос так и вертится на языке с той минуты, как он сказал, что у его сестры силы как у отца. Он отказался бы отвечать на такой вопрос, он слишком личный и требует от человека самоанализа или признания.