Хватит врать

Зато я уверен, что грациозность и тонкая кость – точно от нее, так же как и неспешность.

Он говорит: а вот веру я от нее не унаследовал. Мать очень религиозна, она набожная католичка, в церковь ходит каждую неделю, а иногда даже и чаще, особенно с тех пор как родилась малышка: может, она спрашивает у Бога объяснений, почему он послал ей такое испытание или где взять силы, чтобы выдержать и остаться, несмотря ни на что, хорошей матерью? Она носит на шее медальон с иконкой Пресвятой Девы, естественно, у нее есть четки, которые она перекатывает в руке, а в их супружеской спальне над кроватью – крест. Она дошла до того, что прикнопила плакат с Иисусом сыном Божьим на стену в столовой, рядом с буфетом. Он говорит, что вырос со всем этим. Я переспрашиваю: с этим? Со всяким богомольным хламом? Он приказывает мне не употреблять таких слов. Сам он не верующий, но уважает веру матери. Он добавляет, что притворяется верующим, чтобы не ранить ее чувств. Вот так вот. Ей нужна уверенность, что ее сын на правильном пути.

Я многократно задавался вопросом, могла ли эта давящая религиозность и неприятие Зла как божественный принцип, прививаемый ежедневно мелкими порциями, библейское представление об их разграничении, так глубоко засевшее в душе его родительницы, а также воспевание стабильных семейных отношений, принятое в этом безупречном семействе, могло ли все это оказать влияние на ребенка, лишив его воли к протесту. Я думаю, что да.

Он уточняет, что прошел катехизацию и торжество первого причастия. Для их семьи это в порядке вещей.

Я удивляю его, сообщив, что и я тоже – это у нас с ним общее.

Мне шесть лет. По средам после обеда все мои приятели-ровесники отправляются на «катешку». И все уверяют, что там очень «прикольно». Нам с братом запрещено заходить в церковь, а уж тем более слушать наставления кюре! Так что я совершаю грандиозное преступление в тот день, когда присоединяюсь к их уже сложившейся группе. В этом ремейке «Дона Камилло и депутата Пеппоне» [9] на шарантский манер кюре удивляется моему появлению, предчувствуя подвох, но я убеждаю его, что прийти в церковь мне разрешили родители. Я тогда уже умею врать с достаточной убедительностью. По окончании занятия кюре отводит меня в школу; отец уже на пределе: он искал меня где только можно и сильно перепугался. Однако нельзя сказать, что он испытывает облегчение, когда я появляюсь в обществе священнослужителя, ведущего меня за руку, или это облегчение было совсем недолгим, потому что я весьма ясно различаю в его взгляде гнев. У кюре же, наоборот, скромненькая, но победа. Тут я открываю рот и объясняю, что мне очень понравилось в церкви, рядом со священником, и я хотел бы пойти туда снова.