Князь

Грубиян был в ферязи, шитой золотом и украшенной самоцветами, в алой атласной рубахе со свободным рукавом. На голенищах сафьяновых сапог сверкали золотые пластинки. Возрасту ему казалось немногим больше двадцати – борода и усы еще только намечались.

Боярин Лисьин принял решение: молча отвернулся и пошел к белому, без всяких украшений, зданию. Просто прямоугольный фасад с тремя ровными рядами одинаковых окон.

– А то приходи, Василий Ярославович, – закричал вслед охальник. – Место у нас есть. В холодной!

– Друцкий, что ли? – понял Андрей.

– Федор Друцкий, – кивнул боярин.

 – Сын князя Юрия. Обожди здесь, а то как бы коней не увели. Я сейчас выйду. Не разговаривай ни с кем. За ссору здесь и головы недолго лишиться. Мое дело быстрое.

Задирать мальчишку князю показалось не интересно. А может, дела какие свои имелись. Во всяком случае, Друцкий с холопами ушел. Однако настроение было испорчено безнадежно и у Андрея, и у боярина.

– Приют худородных, – недовольно буркнул Василий Ярославович уже на подворье своего друга, отдавая повод холопу. – Тут у многих род от самого Рюрика тянется. А у иных и старше будет.

Развелось литовцев при дворе, плюнуть некуда. Русскому боярину честному ужо прохода скоро не будет.

– О чем ругаешься, Василий Ярославович? – поинтересовался с крыльца скуластый Петр Катанин.

Видок у боярина был, надо сказать, весьма помятый, и постоять на морозце в одной атласной рубахе ему пошло бы на пользу.

– Федора Друцкого встретил. Он нас приютом худородных хает. А сами к Москве всего полста лет как отъехали.

– Да-а, Друцкие ныне в силе. С Шуйскими дружбу водят. А Шуйские, сам знаешь, выше Великого князя ходят. У-у, совсем извели всех округ.

Одна надежда: после смерти государя нашего, может статься, что и переменится.

– После смерти? – услышал его слова новик. – А почему он умрет? Разве он болен?

– Недужен наш государь, боярин Андрей. О-ой, недужен, – замотал головой Катанин. – Родом Шуйским он недужен, вот оно как.

– Лишнее сказываешь, друже, – предупредил его Василий Ярославович. – Пойдем в дом лучше. Братчину осушим, былое вспомним."

"– А чего лишнее? Кто же про то не знает? Как мать Ивана, Еленку Глинскую, они отравили, а опосля на глазах у дитяти отца его зарезали.

Как всех нянек да холопов разогнали, что любы ему были, дабы с родичами иными Глинскими сноситься через них не мог. С тех пор и повелось: как люб кто государю малому – того враз в батоги да в прорубь. А кто ненавистен, того и оставят. Оттого и порют князя Великого, сказывали, и голодным иной раз по два дни оставляют, и одежонку не дают, и постель не меняют. Ныне и вовсе рукой на него махнули, гоняют, что щенка приблудного. Ясно же всем, что не жилец он ныне.

– Почему не жилец? – все равно не понял Зверев.