Князь

В первый миг показалось — мерещится. Отлучилась куда-то Варенька и сейчас вернется обратно. Потом он заметил, что одежда ее на сундуке пропала, вскочил, остановился перед столом, на котором угольком было начертано:

«Прости, любый. Боялась, коли проснешься, уйти не смогу. Но боле никак. Хозяйство на мне. Прости. Как батюшку навестишь, я рядом. Прости».

Судя по черной полосе, она хотела написать что-то еще — но передумала, стерла.

— Ушла… Черт! — Он с силой ударил кулаком по столу, разметал ладонью слова, из горла допил вино. В груди саднило, словно после прямого удара пулей по пластинам бахтерца, в голове колоколом гудела пустота.

 — Что же это за жизнь?! Все меня предают! Все! Судьба…

Всего пара дней — а он уже забыл, как это: жить одному. Комната на одного, стол на одного, постель на одного.

— Холодно одному, — покачал он головой. — Вот уж не знал, что Варя для меня так… Так нужна.

Мелькнула шальная мысль — оседлать коня, кинуться в погоню. Он ведь знал, куда Варя едет. Когда она ушла? Часа два-три назад? Повозки за это время больше пяти верст не пройдут. На туркестанце догонит за четверть часа!

Мелькнула мысль — и пропала.

"

"Князь за простолюдинкой гонится, в пыли на колени встает, о любви молит? Бред! Пусть сердце усохнет в груди — боярской честью поступаться нельзя. Он — князь Сакульский, урожденный боярин Лисьин. Его позором детей не одно поколение корить станут, дядьев и братьев попрекать, насмехаться. Это смерд может любить или ненавидеть, валяться пьяным в грязи, изменять или трусить. Для боярина же каждый поступок — это зеркало всего рода. Испачкался — на всех родственниках пятно. Испугался — вся родня трусами прослывет.

Этот закон Андрей Зверев за минувшие пять лет успел усвоить накрепко. Княжеское звание — и власть, и честь, и крест одновременно. Оступаться нельзя.

— Черт! Еще и вино кончилось! Еремей, ты где?!

Ярыга не ответил. Князь торопливо оделся, сбежал вниз, на опустевший двор, огляделся. Слуга куда-то попал, а под навесом, у яслей, переминался его вороной. Седло, потник, уздечка на выпирающем из столба сучке. Соблазн оказался слишком велик — быстрыми привычными движениями князь накинул войлочный отрезок, разгладил, сверху водрузил седло, затянул подпруги, вложил в зубы недовольно всхрапнувшего скакуна узду, взлетел ему на спину:

— Вперед!

Последние сумасшедшие сутки все перемешали в его голове — он не очень понимал, какой сейчас день и какое время.

Достаточно того, что на улицах было светло и не очень многолюдно. Андрей вылетел через Можайские ворота, промчался три версты и натянул поводья, глядя на текущую по левую руку полноводную Москву.

— Унеси вода с сердца… — моментально всплыли в памяти слова одной из Лютоборовых отсушек.