Князь

Ох, Господь всемогущий, Вседержитель наш, Отец наш небесный, всемилостивый и понимающий. Ради святого дела стараюсь, Господи. Так прости мне этот малый грех, как прощаешь кающимся…

Князь снял нательный крестик, поцеловал его и отложил в сторону. Присел возле очага. Пока огонь разгорался, неторопливо разложил приготовленные травки.

Тут не к месту качнулся полог юрты, внутрь вошел боярин Выродков, поклонился:

— Здрав будь, княже. Я, как уговаривались…

— Не мешай, — вскинул палец Зверев. Останавливать чародейство все равно было уже поздно. Да и не нужно — арабист не столь рьян был в истинной вере, чтобы устраивать скандал из-за непривычного для простых людей таинства.

Князь закрыл глаза, пытаясь после долгого перерыва в колдовских упражнениях вознестись душой к небу, к свету, стать единым целым с породителем мира, могучим Сварогом, отцом Дажбога, вернуться к силам матери-Триглавы, силам земли, стихий и природы.

— Ой ты, гой-еси, небо высокое, земля холодная, тучи черные. За горами высокими, за ярами глубокими, чащобами темными лежит поле светлое. На поле сидит дед железный: ноги каменные, руки деревянные, глаза булатные… — Князь Сакульский обнажил косарь, положил на колено.

 — Не болит у деда голова… — Он подобрал из приготовленных трав болиголов и, теранув им по лезвию, метнул в пламя. — Не зудит у деда кожа… — Он чиркнул о сталь пучок чистотела. — Не летят к деду комары…

Раз за разом, перечисляя возможные недуги и напасти, Зверев бросал в костер соответствующие травы, пока заготовки не иссякли. Тогда князь спрятал клинок в ножны, подобрал перо, сдул следом за травами:

— Лети, птица быстрая, птица белая, за горы высокие, за яры глубокие, за чащобы темные.

Сядь на плечо деду железному, шепни в ухо левое: «У меня над костром еда сытная, еда сладкая»… — При этих словах Андрей дважды посолил пламя, заставив взметнуться сноп искр. — Пусть кинет на меня взор булатный, на пламя жаркое, на землю холодную, на небо высокое, на тучи черные. Пусть взором своим тучи на куски порежет да на поле свое покидает. Пусть там будет темно и холодно, а здесь светло и чисто. Слово мое крепко, дело мое лепко отныне и до века.

Он провел ладонью над огнем, собрал дым и сдул его с ладони.

— Коли ты, облачко малое, послушно, так и большим послушными быть.

— И что теперь? — спросил Иван Григорьевич."

"— Теперь завтрак. — Андрей подобрал крестик, поцеловал, повесил обратно на шею и перекрестился. — А можно по кубку меда татарского выпить, что мы позавчера в остроге взяли, да на солнышко греться пойти.

— Какое солнышко?! Там льет, как из ведра!

— Уверен, Иван Григорьевич? Коли так — пойдем, глянем.

Бояре вместе откинули полог, шагнули на улицу. На небе, розовея в утренних лучах, расползались по сторонам кудрявые чистые облака.